А в том, кто не знает радости, солнце закатилось навеки. Так может ли он излучать свет?
Даже нечистая радость ближе к свету, нежели мрачная унылая серьезность…
Ты спрашиваешь: кто я? Радость и есть человеческое «я». И кто не ведает радости, не знает самого себя.
Сокровеннейшее «я» — первоисток радости, кто не чтит его, служит силам ада. Разве не сказано в Писании: «Я — Господь твой… Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим?»
У того, кто не внимает и не вторит соловьиной песне, нет «я». Он стал мертвым зеркалом, в котором мелькают демоны, блуждающим трупом, подобным холодной луне в небесах.
Дерзай и возрадуйся!
Иной же, отважившись на попытку, спросит: чему я должен радоваться? Но радость не требует причин, она возникает из самой себя, точно божественный Творец. Радость, для коей нужен повод, вовсе не радость, а удовольствие…
И жалок тот, кто хочет, но не может восчувствовать радость, он винит в этом весь мир и каверзы судьбы. Ему невдомек, что угасающее солнце не в силах прогнать своим тусклым светом стаи призраков тысячелетней ночи. Нельзя в один миг возместить то, что крал всю жизнь у самого себя!
Но тот, кто распахнул душу для беспричинной радости, обретает жизнь вечную, ибо соединяется со своим «я», которому не грозит смерть. И тогда он — сама радость без конца и края, даже если рожден слепым или увечным.
Однако радость надо изучить и возжаждать, а то, чего жаждут люди, — не радость. Вот ведь предел мечтаний.
«Странное дело, — размышлял императорский лейб-медик, — устами незнакомца, о котором я ничегошеньки не знаю, со мной говорит мое собственное „я“! Выходит, оно покинуло меня и переселилось в него? Теперь это
— Вы находите это странным, ваше превосходительство? — насмешливо спросил актер, внезапно изменив голос.
«Ну вот и выдал себя, голубчик! — злорадно констатировал лейб-медик, не заметив того поразительного обстоятельства, что лицедей читает его мысли. — Наконец-то комедиант сбрасывает маску». Однако Пингвин ошибся и на сей раз.
Зрцадло приосанился и провел рукой по гладко выбритой коже над верхней губой, словно расправляя и закручивая вниз выросшие в мгновение ока усы.
Это был совершенно естественный, как бы выработанный многолетней привычкой жест, но именно своей убедительностью он настолько ошеломил лейб-медика, что тому показалось, будто он и впрямь видит настоящие усы.
— Вы находите это странным, ваше превосходительство? И всерьез полагаете, что человеку из толпы, которая топчет здешние стогны, дано хоть самое немудрящее
— Это можно объяснить тем, — возразил Флюгбайль, — что приязнь или неприязнь отражается на лице.
— Вот оно что! — Усатый фантом саркастически рассмеялся. — А если речь идет о слепых? Как быть с ними? Они что, угадывают мимику?
«Можно определить по интонации», — хотел было сказать господин лейб-медик, но все же промолчал, почувствовав в глубине души правоту собеседника.
— Рассудок всегда сведет все концы с концами, особенно не очень острый, который путает причины и следствия… Только не надо прятать голову в песок, ваше превосходительство! Страусиная тактика не годится для… Пингвина.
— Да вы просто наглец! — взорвался лейб-медик, что, однако, ничуть не смутило фантома.
— Лучше быть наглецом, чем таким, как вы, ваше превосходительство. Разве не наглость — ваши попытки углядеть сквозь очки науки сокровенную жизнь «лунатика»? Можете дать мне пощечину, если это принесет вам облегчение. Но учтите, меня вы и не коснетесь. В лучшем случае ударите бедного Зрцадло… И представьте себе, точно так же обстоит дело с «я». Если вы разобьете лампу, думаете, тем самым будет нанесен урон электричеству? Вот вы минуту назад спросили, вернее,