ОТ МОИСЕЯ.
Человеком я был очень спокойным. Мне всегда нравились люди. Я их любил. Любовь была привита мне Богом, ибо Он всегда говорил мне: "Моисей, ты есть основа Моей духовности". Сначала я не обращал на это внимания, но со временем все же понял. И я на человека уже смотрел другими глазами. Присутствие Бога чувствовал всегда в себе. Это чувство поднимало мой дух ко всему Божьему и вечному. В свое время я даже не мог представить себе, что где-то там, но не далеко, есть еще одна жизнь, но она выглядит более прекрасной и милой. Я сравнивал и оценивал все и приходил к одному, что жизнь вечна, как и наш разум. Да, в разуме есть суть второй нашей жизни. Корни нашей жизни сотворил Всевышний, в древе и плодах с семенами находимся мы и дерево жизни множится. Оно своими ветвями покрывает Землю. Конечно, некоторые черви стараются искоренить плод, но это им не всегда удается, ибо Бог очищает свои плоды от разной заразы, но для очищения всех плодов требуется много усилий. И вот Господь посылает духовное воинство для очищения. Под образом "червь" подразумевается гнусный человек, который старается навредить древу жизни, а плод древа жизни есть добро и любовь и здравомыслящий человек. И образ этого человека вечен, а "червь" всегда сгниет вместе со своим безрассудством. Когда-то я сказал египетскому фараону, что я есть человек и все племя еврейское есть люди. Он засмеялся и ответил мне: "Для меня ишак божество, а вы не люди и не ишаки, вы просто есть ничто". И в этот миг я услышал глас Господен: "Моисей, уйди от этого ишака и обними весь свой народ. А этот глупец умоется слезами своими". Я все так и сделал. И, действительно, фараон всю свою жизнь умывался своими слезами. Думаю, что то была не жестокость со стороны Бога, а лишь учение, которое вело к уважению людей и самого Бога.МОИСЕИ. ДОЛИНА ВЕФФЕГОРА.
1677 до Р.Х.
ИЕРУСАЛИМ. СИНЕДРИОН.
Собраниееще заседало. В палату вошел сотник. "Господин ведущий, мы изловили эту певчую птицу".—"Сотник, о чем вы говорите?" — "Наконец-то". — "Его ввести сюда?"—"Да нет, не нужно. В подвал его и посадите на цепь, как пса".—"Слушаюсь, господин".—"И не давать ему ни хлеба, ни воды. Пусть немного посидит, а мы изыщем для него особенное наказание". К ведущему подошел Сафаит. "Господин, а может, мы смерть Асы повесим на него?"—"Сафаит, я подумаю, а точнее, все так и будет. Пусть негодяй ответит за все свои злодеяния".
Варавву ввели в подвал, вокруг было темно и сыро. "Ничего, господа, мне к этому не привыкать, — обратился он к воинам, — и я вас прошу, не оплакивайте вы меня". Один из воинов ударил Варавву. "Ты смотри какой наглый, пусть тебя мать твоя оплакивает".—"Нет, господин, это твоя мать будет оплакивать тебя, я клянусь вот этими цепями". Последовал еще один удар, Варавва упал. "Спасибо вам, господа, за утешение, ибо без этого я бы никогда не уснул в этом прекрасном месте". Воины удалились. Где-то там, в темноте, запищали крысы. "Господи, одни ушли, другие появились, — пробормотал он, — но мне все равно, я буду отдыхать, пускай меня лучше эти твари съедят, чем те, кто находится там, наверху". Варавва прилег. "Господи, Господи, рано, наверное, Ты меня родил, а может быть, и поздно, но Тебе видней. Дай мне только терпение, а сил моих хватит на многие лета". Вот в таких мыслях он уснул.