Первый путь, пишет Климушкин, означал бы фактическую войну на два фронта — против большевиков и против правых, кадетов и корниловцев. Второй вел бы к консолидации с правыми, но, что признавал сам член УС от Самары, означал бы введение расстрелов, военно–полевых судов и карательных экспедиций. Соответственно, наиболее перспективным казался третий путь. При этом эсеры исходили из того, что «умеренные и правые группы кое–чему научились за время революции», поняли, что «вне демократической программы нет спасения для антибольшевистских сил» и согласятся на серьезные уступки трудящимся классам общества
[18].Вновь в анализе различных путей, открывавшихся перед новой властью, мы видим расчет на классовое примирение в рамках «демократической программы». Однако воспоминания Климушкина вскрывают перед нами куда более глубокую подоплеку событий. Фактически, эсеры сами себя загнали в угол, не имели возможности осуществлять социалистическую программу — это означало бы войну с правым флангом российской политики в условиях уже идущей войны с большевиками. Надежды остаться в ходе Гражданской войны нейтральной силой были для ПСР совершенно эфемерны. Выход оставался только один — вправо, к сотрудничеству с кадетами, буржуазией, корниловским офицерством. Вопрос был только в том, сколь глубок будет этот правый крен. Хотя и он оставался, по большому счету, риторическим, с очевидным ответом — настолько глубок, насколько потребуют обстоятельства войны.
Именно так развивались события в Поволжье. В августе 1918 года на собрании самарских эсеров раздавались голоса о том, что «Комуч в своей тактике слишком взял крен вправо, привлекая в свои ряды без разбору, и назначал на ответственные посты заведомых черносотенцев, что Народная армия оказалась целиком в руках правого офицерства…»
[19].Климушкин вспоминал свою беседу с промышленником К. Неклютиным, который «шутил» (это характеристика самого Климушкина) следующим образом: «Вы работаете на нас, разбивая большевиков, ослабляя их позиции. Но долго вы не можете удержаться у власти, вернее, революция, покатившаяся назад, неизбежно докатится до своего исходного положения… Мы вас будем до поры до времени немного подталкивать, а когда вы свое дело сделаете, свергнете большевиков, тогда мы и вас вслед за ними спустим в ту же яму»
[20]. К сожалению, нет свидетельств о том, как воспринимали такие «шутки» сами эсеры — надо полагать, хихикали, чтобы не разрушать «демократического единства».И такое предположение — не ерничание, за него говорят факты. В июне был раскрыт офицерский заговор, организованный сыном начальника военных заводов в Самаре поручиком Злобиным. Заговорщиков решено было… простить. Через месяц последовал новый заговор, преследующий целью свержение Комуча и установление военной диктатуры. Ряд членов правительства требовали суда над офицерами, но столкнулись с оппозицией своих же товарищей по Комитету членов УС. В итоге сошлись на мирном решении «конфликта» — Злобина и других заговорщиков отправили на фронт
[21].Но по-другому и быть не могло, ведь Комуч опирался на «Народную армию», а она, как уже упоминалось выше, оказалась «целиком в руках правого офицерства».
Военный штаб, получивший, согласно «Приказу №1» Комуча (от 8(21) июня) «чрезвычайные полномочия» на «формирование армии, командование военными силами и охрану порядка в городе и губернии»
[22], с самого начала был правым [23]. А он, в отличие от эсеров, со своими «противниками» не церемонился.С первого же дня существования Комитета Самару захлестнула волна расстрелов (казнено до 300 человек
[24]). И это не большевистская пропаганда — вскоре членам УС пришлось издать Приказ №3: «Призываем под страхом ответственности немедленно прекратить всякие самовольные расстрелы. Всех лиц, подозреваемых в участии в большевистском восстании, предлагаем немедленно арестовывать и доставлять в Штаб Охраны» [25].Впрочем, «ответственностью» также ведал имеющий чрезвычайные полномочия военный штаб. Управляющим делами Комуча Дворжец писал: «В нашем штабе охранки официально арестованных было очень немного, но я знаю, что имели место словесные доклады… что за истекшую ночь было ликвидировано собрание большевиков, ликвидирован заговор или обнаруженный склад оружия. В результате этих «ликвидаций» арестованных не прибавлялось, а если вопрос задавался, то получался ответ, что было оказано сопротивление, и «в результате перестрелки все участники были убиты»
[26].Хватало и арестов. Только в июне в Самаре были арестованы свыше 2 000 человек
[27]. Для заключенных в нескольких верстах от города, на станции Кряж, был создан концлагерь, где они находились под открытым небом под охраной чехословаков.