Деклараций, подобных принятой V съездом, угроз и «последних предупреждений» с самого Октября звучало множество. Практика была иной. В этой связи Ленин в июне 1918 года, после убийства Володарского, в сердцах телеграфировал: «Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную. Это не‑воз‑мож‑но! Террористы будут считать нас тряпками…»
[815]Особенностью Октябрьской революции стало применение красного террора в ответ на белый в ходе Гражданской войны. Перелом в отношении Советов к своим противникам наступил уже после взятия власти, после серии крупных мятежей, покушений и перерастания конфликта в полномасштабную Гражданскую войну.
Прекрасно иллюстрируют эволюцию взглядов советского руководства воспоминания бывшего руководителя Петроградского Охранного отделения А. В. Герасимова, арестованного еще Временным правительством: «Меня содержали в бывшей долговой тюрьме в Казачьем переулке. Нас всех собрали в коридоре, и явившийся большевицкий комиссар начал опрашивать, кто за что сидит. Большинство были растратчики. Когда очередь дошла до нас, начальник тюрьмы сказал: «а это политические». Комиссар удивился: какие теперь у нас политические? Начальник разъяснил, что это деятели старого режима… Комиссар потребовал более точных разъяснений и в конце концов заявил, что он считает наше содержание под стражей неправильным и несправедливым: «Они по-своему служили своему правительству и выполняли его приказания. За что же их держать?»
[816]«Через несколько дней, — продолжает Герасимов, — начались освобождения… Только бывший министр Хвостов, относительно которого было доказано, что он совершил хищение казенных денег, остался в тюрьме»[817]
.Бывший руководитель петроградской охранки рассказывает: «Так дело шло до весны… Отношение большевиков, до того очень снисходительное к нам, «сановникам старого режима», начало заметно меняться. В это время произошло восстание Краснова на Дону, переворот Скоропадского на Украине, началось восстание чехословаков на Волге. Атмосфера становилась все более и более тревожной. Однажды, в начале мая 1918 года, ко мне зашел один мой знакомый, занимавший тогда место какого-то комиссара у большевиков. Он только что перед этим совершил поездку в Москву и пришел ко мне, чтобы рассказать: в Москве настроение очень тревожное, неизбежно начало террора, скоро будут произведены большие аресты. Он настоятельно советовал мне не медлить и двигаться куда-нибудь за пределы досягаемости большевицкой власти»
[818].