Она смотрела в небо. Луна скрывалась за линией обзора, то ли покидая ее, то ли маня за собой. Трудно было сказать, что и как.
Харольд подошел и встал на колени рядом с ней. Он благодарно вздохнул, увидев, что кровь, впитавшаяся в мягкую землю, не казалась такой красной, какой была на самом деле. В дрожащем зареве пожара ее кровь выглядела темным пятном, которое он мог представить чем-нибудь другим — например, разлившейся краской или куском материи.
Она дышала очень медленно и поверхностно.
— Люсиль? — окликнул ее Харольд.
Его рот почти касался губ жены.
— Где Джейкоб? — прошептала она.
— Он здесь, — ответил старик.
Она кивнула головой. Ее глаза закрылись.
— Не делай этого, — взмолился муж. — Не уходи.
Старик потер ладонями свое лицо, покрытое кровью, грязью и сажей. Он понимал, как плохо выглядел.
— Мама? — позвал Джейкоб.
Ее глаза открылись.
— Да, детка? — прошептала Люсиль.
Ее легкие шипели, как пробитые меха.
— Все будет хорошо, — сказал мальчик.
Он склонился и поцеловал мать в щеку, затем лег рядом с ней и прижался щекой к ее плечу, словно она не умирала, а только засыпала на мягкой земле под россыпью звезд.
— Конечно, милый, — с улыбкой ответила она.
Харольд вытер глаза.
— Черт бы побрал тебя, женщина, — дрожащим голосом произнес старик. — Я говорил тебе, что люди не достойны таких жертв.
Она все еще улыбалась. Ее слова были такими тихими, что ему приходилось напрягать слух.
— Ты пессимист, — сказала она.
— Я реалист.
— Ты мизантроп.
— А ты баптистка.
Она засмеялась. Этот миг казался очень долгим, и они делили его друг с другом, как одна неразлучная семья, словно не было горьких лет разлуки… словно их не ожидало расставание. Харольд благодарно пожал ее руку.
— Я люблю тебя, мама, — сказал Джейкоб.
Люсиль выслушала сына. И затем она ушла.