Читаем Веселие Руси. XX век. Градус новейшей российской истории. От «пьяного бюджета» до «сухого закона» полностью

Однако замена корчмы (место кушанья и выпивки) на кабак (место одной только выпивки) не могла не сказаться на росте массового пьянства. С этого момента пьянство стало частью социальной жизни народа. При этом домашнее производство алкоголя преследовалось, хотя отдельным социальным слоям (боярам, дворянам, приказным и служилым людям) позволялось варить питье «про себя», для домашнего употребления, но не для продажи. В противном случае это считалось государственным преступлением. Всем прочим городским и сельским жителям запрещалось изготавливать алкоголь даже для домашнего использования.

Правда, в условиях развития системы кормлений, когда бояре «на откуп» получали земли, от которых им шел доход, в этих землях, или кормлениях, они могли устраивать свои собственные кабаки. Так наравне, с царскими кабаками, стали появляться кабаки боярские. Более того, церковь, которая отличалась определенной экономической независимостью от государства, также курила вино и торговала им. Даже в начале Х1Х века духовенство ходатайствовало о своем праве держать кабаки[34].

В XVII веке, когда бок о бок существовали запрет на частное производство алкогольной продукции и развитая система откупов, в Уложении 1649 года установлены были новые жестокие наказания за корчемство (штраф от 5 до 20 рублей, битье кнутом и пытки). Церковь, вторившая властям, назвала корчемство грехом, по поводу которого священнослужители стали спрашивать кающихся: «На корчме не пивал ли? И друга без памяти не упаивал ли? Обещаваешься ли потом тех не творити?»[35] Но, по большому счету, любителям выпить было безразлично, государево или частное вино вводило их в вожделенное состояние, и пьянство процветало вне зависимости от перипетий борьбы государственного и частного промысла.

Вынесенное из сельской местности, оторванное от древней земледельческой традиции питие в городском кабаке еще пуще провоцировало падение нравов. Многих иностранных гостей поражало присутствие на улицах Московии пьянства и блуда. Не то чтобы русские в этом отношении были первооткрывателями или могли удивить иностранцев чем-то новым. Но, привыкшие к распутству тайному, закулисному, чувствительные католические души заморских гостей бывали травмированы доступными всеобщему обозрению сценами из повседневной уличной жизни, сдобренными вином и «срамным фольклором». Одним из таких впечатлительных наблюдателей был голштинский дипломат Адам Олеарий, который, наслушавшись в кабаках песен с гомосексуальной и скотоложеской тематикой, вынес нелестный для всех русских вердикт: «Пьянству они преданы более, чем какой-либо народ в мире. «Брюхо, налитое вином, быстро устремляется на вожделение»… Напившись вина паче меры, они, как необузданные животные, устремляются туда, куда их увлекает распутная страсть»[36].

Однако и власти начинали все больше беспокоиться по поводу растущего пьянства. Оно становилось социальным бедствием, против которого государство пыталось провести ряд мер. Так, 11 августа 1652 года в Москве состоялся «Собор о кабаках». В результате была уничтожена откупная система, введена регламентация продажи вина, а кабаки были переименованы в кружечные дворы. Однако вскоре, в 1664 году, откупа были вновь восстановлены, а смена названия питейного заведения не изменила его сущности, поэтому пьянство как социальный порок продолжало в Московии развиваться.

В дальнейшем, вплоть до XIX века, чехарда с откупной системой не прекращалась. В 1681 году правительство Федора Алексеевича запретило откупа, сделало торговлю алкогольной продукцией строго государственным приоритетом; в 1705 году Петр Алексеевич возвратил откупа, сохранив при этом и прежнюю систему продажи на «вере»; в 1716 году было введено свободное винокурение и обложение всех винокуров пошлиной. Государство пыталось заработать не за счет монополии, а за счет налогов с частного винокуренного производства. В XIX веке откупная система развивается, растет и частное винокурение, что, в свою очередь, приводит к общественным трезвенническим движениям.

Петр I и Ивашка Хмельницкий

Свобода винокуренного производства в эпоху Петра объясняется и чрезвычайно «веселыми» нравами двора, в первую очередь, самого самодержца. Русский царь, способный весь день провести на верфях с топором в руках, к вечеру нуждался в отдыхе. Однако отдыхать Петр любил своеобразно – в шумном кругу пьяных собеседников, от которых требовал откровенных разговоров, не допуская никаких ссор, брани, хвастовства. Петр учредил даже систему наказаний: провинившегося тотчас заставляли «пить штраф» – опорожнить бокала три вина или одного «орла» (большой ковш), чтобы «лишнего не врал и не задирал»[37]. Кутежи могли затягиваться на несколько дней. При этом царь периодически уходил поспать, строго-настрого запрещая гостям расходиться в его отсутствие, а через часок-другой возвращался бодрый и готовый приняться за веселие с новой силой.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Время, вперед!
Время, вперед!

Слова Маяковского «Время, вперед!» лучше любых политических лозунгов характеризуют атмосферу, в которой возникала советская культурная политика. Настоящее издание стремится заявить особую предметную и методологическую перспективу изучения советской культурной истории. Советское общество рассматривается как пространство радикального проектирования и экспериментирования в области культурной политики, которая была отнюдь не однородна, часто разнонаправленна, а иногда – хаотична и противоречива. Это уникальный исторический пример государственной управленческой интервенции в область культуры.Авторы попытались оценить социальную жизнеспособность институтов, сформировавшихся в нашем обществе как благодаря, так и вопреки советской культурной политике, равно как и последствия слома и упадка некоторых из них.Книга адресована широкому кругу читателей – культурологам, социологам, политологам, историкам и всем интересующимся советской историей и советской культурой.

Валентин Петрович Катаев , Коллектив авторов

Культурология / Советская классическая проза
Адепт Бурдье на Кавказе: Эскизы к биографии в миросистемной перспективе
Адепт Бурдье на Кавказе: Эскизы к биографии в миросистемной перспективе

«Тысячелетие спустя после арабского географа X в. Аль-Масуци, обескураженно назвавшего Кавказ "Горой языков" эксперты самого различного профиля все еще пытаются сосчитать и понять экзотическое разнообразие региона. В отличие от них, Дерлугьян — сам уроженец региона, работающий ныне в Америке, — преодолевает экзотизацию и последовательно вписывает Кавказ в мировой контекст. Аналитически точно используя взятые у Бурдье довольно широкие категории социального капитала и субпролетариата, он показывает, как именно взрывался демографический коктейль местной оппозиционной интеллигенции и необразованной активной молодежи, оставшейся вне системы, как рушилась власть советского Левиафана».

Георгий Дерлугьян

Культурология / История / Политика / Философия / Образование и наука
«Особый путь»: от идеологии к методу [Сборник]
«Особый путь»: от идеологии к методу [Сборник]

Представление об «особом пути» может быть отнесено к одному из «вечных» и одновременно чисто «русских» сценариев национальной идентификации. В этом сборнике мы хотели бы развеять эту иллюзию, указав на относительно недавний генезис и интеллектуальную траекторию идиомы Sonderweg. Впервые публикуемые на русском языке тексты ведущих немецких и английских историков, изучавших историю довоенной Германии в перспективе нацистской катастрофы, открывают новые возможности продуктивного использования метафоры «особого пути» — в качестве основы для современной историографической методологии. Сравнительный метод помогает идентифицировать особость и общность каждого из сопоставляемых объектов и тем самым устраняет телеологизм макронарратива. Мы предлагаем читателям целый набор исторических кейсов и теоретических полемик — от идеи спасения в средневековой Руси до «особости» в современной политической культуре, от споров вокруг нацистской катастрофы до критики историографии «особого пути» в 1980‐е годы. Рефлексия над концепцией «особости» в Германии, России, Великобритании, США, Швейцарии и Румынии позволяет по-новому определить проблематику травматического рождения модерности.

Барбара Штольберг-Рилингер , Вера Сергеевна Дубина , Виктор Маркович Живов , Михаил Брониславович Велижев , Тимур Михайлович Атнашев

Культурология