– Чувствую сердцем, – тихо сказала Ладислава, – не удастся Гойдемиру побег. Что-то пойдет не по-задуманному. Боюсь, потеряю его, – добавила она совсем уж неслышно.
– Не может быть, матушка… – попыталась утешить Вольха.
Княгиня подняла на нее измученный взгляд.
– Можешь ты выведать у своего Волха, кто будет охранять Гойдемира? Подкупить бы их… золота будет довольно. – Она легко сняла с сухих пальцев один перстень за другим.
– Я, матушка княгиня, для тебя все сделаю! – заверила Вольха. – Я Волха уговорю: он сам идет в охране! Ни о чем не беспокойся, матушка: он верный, надежный. Он княжича Гойдемира выручит.
В тот же день вечером в осеннем саду Вольха ждала жениха под разронявшей последние плоды молодой яблоней. Волх появился, протянул к ней руки. Вольха дала себя обнять и ответила на поцелуй, но сразу отстранилась.
– Ты знаешь, милый, княгиня Ладислава для меня – родная мать. Я бы что угодно для нее сделала. А теперь одна надежда – на тебя. Сделай, что я попрошу, ради Ярвенны Избавительницы!
– Что надо-то? – с готовностью спросил Волх. – Знаешь же, тебе ни в чем не откажу.
– Может быть, трудное, опасное… Может быть, ты беды себе наживешь, – быстро заговорила Вольха. – Если любишь меня…
– Да люблю же! Что сделать? – нетерпеливо переспросил дружинник.
Вольха рассказала все.
– Если княжич Веледар не спасет Гойдемира, спаси его ты, – закончила она. – Вот тебе от княгини, не скупись. – Она сунула в руки Волху платок, в который были завязаны драгоценности.
Волх нахмурился, но думал недолго.
– Будет по-твоему, Вольха. Я сказал, что тебе не откажу, – и не откажу. Но сама знаешь, если такое дело, то и мне придется бежать. А ты будешь тогда меня любить, будешь меня одного к себе ждать? – склоняясь к ее лицу, спросил Волх.
– Буду! – Вольха сама обхватила его за плечи. – Всю жизнь буду!
Всадники ехали широкой дубравой. С дубов поздно облетает листва. Березовые рощицы уже стояли голыми, а дубы шумели почти зелеными кронами. Листья на них держатся так крепко, что их еще успеет осыпать снег.
Гойдемира везли верхом, безоружного, окруженного стражей. У его сопровождения кони были резвее, чтобы он не вырвался. Но Гойдемир не противился. Он помнил, что говорил старший брат: жди, смотри в оба. В сопровождении Гойдемира ехали на две трети гронцы, на треть – даргородцы. Парень знал одно: спасения ему ждать от кого-то из своих.
Княжич пытливо вглядывался в лица даргородских дружинников. Кто из них в сговоре с Веледаром? На ночлеге у костра Гойдемир щупал под рубашкой образок – дощечку с изображением Ярвенны. Перед отъездом его пустили проститься с матерью. Княгиня вышла к нему побледневшей, воспаленные веки выдавали, что она не спала и плакала ночью.
– Едешь, сынок, – тихо сказала она. – Знай, я о тебе всегда помню и думаю. Благословляю тебя в дорогу. Найти тебе свое счастье, повстречать людей, которые были бы верными друзьями, полюбили тебя, как ты того стоишь…
Княгиня Ладислава достала из шкатулки образок на шнурке и подошла близко к Гойдемиру, держа образ обеими руками на весу:
– Да хранит тебя наша хозяйка, как я бы тебя хранила.
Гойдемир низко склонился, и княгиня повесила образок ему на шею. Он медленно выпрямился, всмотрелся в лицо матери – и несколько мгновений они стояли молча, не сводя друг с друга глаз.
– Береги себя… А я буду надеяться, что пути снова приведут тебя на родную землю. – Ладислава наконец крепко прижалась к его груди.
Простившись, Гойдемир молча поцеловал образок. Мать и небожительница Ярвенна Даргородская сливались для него теперь в одной воображаемой женщине, которая благословляла его в странствие.
До Гронска было рукой подать. Дубрава кончилась, впереди раскинулось некошеное дикое поле. Сердце Гойдемира нетерпеливо и встревоженно билось, образок под рубашкой нагрелся на горячей груди… Веледар обещал: «Жди на одном из ночлегов». Видно, нынче, а то будет поздно…
Ночь пришла темная, как зимой, – в конце северной осени часто бывают такие. Гойдемир лег у костра, завернувшись в плащ. Он измучился от бессонных ночей, а спать все равно не хотелось: душа ныла, а губы кривились в усмешке от странной мысли: «Уж не пошутил ли Веледар?» «Да нет, – одергивал себя Гойдемир. – Неужто он не боится обидеть мать? Ведь она не простит ему моей смерти…»
Один из даргородских дружинников подошел к сторожам.
– Дайте проститься с княжичем.
– Да он спит…
Гойдемир сел.
– Нет, не сплю.
Он узнал дружинника: у матери была наперсница из Доленска – Вольха, а Волх – ее жених.
– Ну, прощайтесь… – позволил один из сторожей.
Гойдемир встал. Волх вплотную подошел к нему:
– Слушай, княжич. Кони все стреножены, а твоего я распутал. Беги, я стражу задержу. Обо мне не бойся. Как сядешь верхом – свистни по-разбойничьи, это знак для нужных людей. Не оглядывайся: твой путь – к старому ветряку, где хотел ловить для княгини перепелку. В подполе на ветряке для тебя кое-что собрано, и верный человек сторожит.
Когда поклонюсь – беги к лошади… Прощай, княжич, – громче добавил Волх, чтобы это слышали сторожа, и поклонился Гойдемиру в пояс.