— Хуже, товарищи! — стиснув кулак и едва не хватив им по столу, заявил Чумилов. — Банда националистов напала. Не понимаю, чего им надо было. Ведь ясно же, что охрана даст отпор, знать ведь должны были, что станция охраняется. Нет же, сунулись. Бой был. У нас грузовик с взрывчаткой разгружался. Для карьера прислали. Что-то спасти удалось, но часть вот и рванула на последнем пути.
— Когда это произошло?
— Пять дней назад, — ответил начальник станции. — Но мы все уже восстановили. Движение налажено, ни часа простоя подвижного состава мы не допустили.
— Да подождите вы! — Коган чуть ли не за рукав схватил Чумилова. — Бог с ним, с этим простоем. Вы расскажите, как все произошло, что, по-вашему, нужно было бандитам.
Начальник станции сдвинул свои мохнатые брови, сосредотачиваясь, и начал рассказывать. Националисты атаковали два поста, которые охраняли станцию с севера, со стороны предгорий. Тут же, как только началась стрельба, по тревоге был поднят караул. Банда была большой, человек тридцать, и двигалась она на станцию широким фронтом со стороны запасных путей, оттесняя бойцов охраны к мастерским. Чумилов был человеком опытным, он на фронте с 41-го года и повидал всякого, и в ситуациях оказывался непростых не так уж и редко. Да и командир роты охраны старший лейтенант Егоров не подвел. Он поднял станковый пулемет на второй этаж административного здания, а расчет ручного пулемета отправил на крышу мастерских. С этих двух точек, расположенных довольно высоко, бойцы накрыли перекрестным огнем всю территорию между техническими сооружениями и стрелкой запасных путей. Убедившись, что с других направлений станцию не атакуют, Егоров занял оборону и со стороны леса направил группу бойцов во фланг банде. Ротный рисковал, он мог послать своих людей в ловушку, но удача в этот день была на его стороне, а может, помогла интуиция опытного командира. Зажатые с двух сторон, бандиты теряли людей и через десять минут стали отходить к лесу, а потом ушли совсем.
— Вы так и не поняли, что было их целью? — спросил Шелестов. — Уничтожить станцию, захватить какой-то груз? Может, они к каким-то вагонам, к какому-то составу рвались? Боеприпасы, горючее…
— Нет, товарищ подполковник. Я бы не сказал. Да и не было ничего такого на путях. С древесиной было несколько вагонов. Ждали, чтобы прицепить к составу завтра утром. Цистерны были, но пустые. Вагоны под щебень прибыли, тоже очереди своей ждали.
— Ничего не тронули, значит?
— Тронули, но это так, можно сказать, что по пути. Случайно. Там у нас на запасном пути стоял один вагон. Немцы его, что ли, бросили. Вещи в нем были, награбленные, я думаю. Не то чтобы вагон был полон, но кое-что из одежды в нем находилось, игрушки детские…
— Что? — Коган уставился на начальника станции. — Дальше! Дальше рассказывайте!
— Ну, вот в него кто-то залез, кое-что похватали они и ушли.
— Черт, про вагон рассказывайте, — перебил Чумилова Шелестов.
— Ну, я говорю, что есть такой вагон. Я про него докладывал три недели назад, но, видать, забыло про него начальство. Груз не военный, не стратегический. Кому эти игрушки сейчас важны. Может, в детский дом куда-нибудь, на Урал отправить, так мне же приказ нужен. А от меня тогда отмахивались все. Ну, я его опломбировал и на запасный путь отогнал. Там и стоит.
— Вы содержимое трогали, прикасались к игрушкам? — раздался в установившейся тишине голос Каратеева.
— Конечно! — с готовностью закивал начальник станции. — Я же комиссию создавал, описывал содержимое. Все осматривали, акт составили. Если вы сомневаетесь, то зря. Никто ничего не украл! И пломбы каждый день проверялись.
— Три недели, — пробормотал вирусолог и, посмотрев на Шелестова, неуверенно отрицательно покачал головой. — За три недели тут, знаете ли, пластом лежали бы все в горячке.
— А если удалось не повредить ни одной ампулы? — предположил Сосновский и, повернувшись к Чумилову, уточнил: — Вы, Захар Захарович, как осматривали? В перчатках хирургических, пинцетом вещи трогали или, как на барахолке, трепали и швыряли из стороны в сторону.
— Вы извините меня, конечно, — начальник станции глянул на погоны Сосновского, — товарищ майор, но мы к чужим вещам приучены относиться с уважением, бережливо. Они же деткам все равно пойдут, нельзя их бесхозными держать тут вечно. От всего прок должен быть.
— Да бог с вами, Захар Захарыч, — напряженно улыбнулся Сосновский.