Сиритис был мертв. Его мозг сгорел.
А до начала нового семестра осталось всего несколько дней.
Франклин отправил Кеннету Нуффилду несколько осторожных сообщений. Ему было совершенно ясно, что Сиритис и Нуффилд очень любили друг друга. Франклин пытался представить, что должен сейчас переживать Нуффилд. Все вдохновение, которое вызывали раньше исследования, испарилось, потому что найти факты не представлялось возможным. Стало сложно концентрироваться, Франклин легко отвлекался. Он снова перечитал рассказы — все работы Олдриджа, — но между строк не нашлось ничего нового. Ему требовалось нечто такое, что помогло бы преодолеть пропасть, возникшую после смерти Сиритиса, и за неделю до начала занятий Франклин получил это «нечто».
Небольшую посылку от Кеннета Нуффилда, с марками и штампами Соединенного Королевства. Внутри нашлась записка от Нуффилда, где в частности говорилось: «Ваш интерес к автору стал источником многих радостей Джона. Он говорил, что Вы дорожите им, и я уверен, Джон хотел бы, чтобы это принадлежало вам». Во внутреннем пакете, запечатанном пленкой и клейкой лентой, лежал экземпляр «„Пира“ и других», принадлежавший Сиритису. В точности такой, как Джон его описывал: грубые страницы, скользящая обложка и прочее.
Дрожащими (от радости, конечно, и от нетерпения) руками Франклин держал то, с чем можно было поставить настоящий эксперимент. Ему хотелось попробовать то, на что в свое время так и не решился Сиритис, вот только попробовать по-своему, немного под другим углом. Что, если открыть книгу на определенном рассказе и только потом положить ее под подушку? Можно ли управлять снами, которые навеет книга, погружаться в ужас (или экстаз) по собственному выбору? Или вся мистическая аура сборника была дутой?
«Так живут истинные писатели, — думал Франклин, — пылают изнутри и ищут выход для своих желаний».