— Нет, спасибо, Мира, времени уже нет. Только кофе. Если я не выпью кофе, я за себя не отвечаю. Ну так вот. Сначала шнурки, — продолжала Элизабет. — У нее, понимаете ли, один плоский, а другой — круглый, и ей стыдно ходить в школу с такими шнурками. Можете себе представить? Нет, вы можете себе это представить? Когда половине детей в Соединенных Штатах нечего есть? Но это еще цветочки. Потом она сказала, что скучает по Эдне. Ей хочется Эдну. Ну и скажите на милость, что я должна делать? Что, я должна ехать в Нью-Рошель за этой несчастной женщиной и везти ее сюда? А потом отвозить ее домой? И кроме того, она устроилась работать на ламповый завод, насколько я знаю, — но это до Нэнси совершенно не доходит.
Элизабет проглотила свой кофе залпом, как лекарство, и потащилась к машине. Элис и Расселу пора было отправляться в школу, а Люси Тауэрс занялась чем-то у себя в комнате. Когда Нэнси наконец спустилась, внизу никого не было. Так и не поев, она накинула пальто и пустилась бегом по дорожке между чужими лужайками, через дыру в заборе и дальше по слегка изгибающемуся проулку, чтобы поскорей попасть в школу, где учитель, нахмурившись, отметит ей очередное опоздание.
Но к тому времени обнаружились проблемы и похуже того: Рассел Тауэрс оказался совершенно неприспособленным к роли хозяина дома — пусть даже и символической. В нем не было ни грана спокойствия, достоинства, уверенности в себе. Он тоже, как и Нэнси, закатывал дикие сцены и ревел, отчего начинал чувствовать себя униженным раньше, чем успевал успокоиться. Однажды Рассел закатился по полной, когда мать зашла к нему в комнату сказать, что «едет обедать в Уайт-Плейнс» с человеком, которого он видел до этого только один раз, — это был огромный лысый краснощекий мужчина, который звал его «спортсменом» и сейчас, наверное, стоял под лестницей, слушал и дивился, что за сопливый маменькин сынок этот мальчишка. Рассел же грохнулся на пол, изображая эпилептический припадок, потом упал на кровать и сам ужаснулся пронзительности своего голоса: «Не уходи! Не уходи!»
— Пожалуйста, — говорила Люси, — Рассел, послушай. Послушай меня, пожалуйста. Я обязательно что-нибудь тебе принесу, обещаю, и положу под подушку. Утром, когда ты проснешься, ты увидишь, что я дома.
— Не-е-ет! Ну не-е-ет!
— Рассел, пожалуйста, давай уже не будем. Пожалуйста…
На следующее утро он с досадой обнаружил рядом с подушкой овечку — небольшую, добротно сделанную мягкую игрушку, какие дарят младенцам. Или девчонкам. Он отнес ее к деревянному сундуку у стены, в котором хранились все его старые игрушки, бросил внутрь и закрыл крышку. Ну да, он был маменькин сынок, и в такие моменты было даже бессмысленно это отрицать.
— Ну и сцену ты вчера закатил! — сказала ему вечером Нэнси.
— Да ты, в общем, тоже любишь закатывать сцены. Я слышал. Множество раз.
Он мог бы добавить, что слышал даже, как закатывает сцену Гарри Снайдер, который был на год старше, но она-то при этом не присутствовала, так что вряд ли поверила бы; да и вообще, какое ей дело?
В школе Рассел пока так и не нашел настоящих друзей, и это его расстраивало, а Гарри жил в соседнем доме, так что с ним нетрудно было завязать досужую дружбу — просто от нечего делать. Как-то раз они сидели у Гарри в подвале и, пристроившись на корточках, тщательно расставляли бесчисленных оловянных солдатиков. В это время на лестнице появилась миссис Снайдер и закричала вниз:
— Рассел, тебе придется пойти домой. Гарри пора идти наверх и собираться, потому что мы едем гулять в Маунт-Вернон[8]
.— Сейчас, мама? Прямо сейчас?
— Конечно сейчас. Папа собирался выехать час назад.
Тут-то все и началось. Тремя быстрыми безжалостными пинками Гарри разметал солдатиков во все стороны, уничтожив боевые порядки, над которыми они трудились весь день; он выл, бился и плакал, как бьются дети вполовину его младше, а Рассел глядел в сторону, кривясь от смущения в улыбке.
— Гарри! — закричала миссис Снайдер. — Гарри, прекрати сейчас же. Ты меня слышишь?
Но он не прекратил и после того, как она спустилась вниз и потащила его с прискорбным видом наверх; когда Рассел выбрался на улицу и поплелся домой, по жухлой траве еще долго разносились жуткие крики.
Но даже и здесь была важная разница. Гарри расплакался, потому что хотел, чтобы мать оставила его в покое; Рассел плакал, потому что не хотел, чтобы она уходила, — а, собственно, в этом и состоит определение маменькина сыночка.