— Георгий Константинович, — обращается Ватутин к Жукову. — Риск в этом есть. Но у нас преимущество: противнику неизвестно место прорыва, он не готов к такой неожиданности. После нашего удара сманеврировать огнем ему будет поздно.
— Я вижу, командующий фронтом убежден в необходимости такой поправки. Ну что ж... Прорыв на узком участке... В этом есть новизна. Есть. Согласен.
— Поправка принята. — Ватутин делает быструю пометку на карте. — Теперь можно приглашать командиров дивизий и корпусов.
В блиндаже тихо и тесно. Набилось много народу. Полковники и генералы. Все очень внимательны. Молча выстраиваются.
Напряженная тишина.
Ватутин, положив руки на оперативную карту, окидывает всех взглядом.
— Настал час, которого мы так давно ждали. Ставка Верховного Главнокомандования приказала нам овладеть Киевом. Октябрьскую годовщину мы должны встретить с вами в родном Киеве. Освобождение столицы Украины — это великий праздничный подарок нашему советскому народу. Выполнение задания в первую очередь зависит от решительности ваших действий. Я надеюсь, что стрелковые дивизии Москаленко и Черняховского, поддержанные воздушной армией Красовского, помогут нам ввести в прорыв танкистов. — Посматривая на генералов танковых войск Рыбалко и Кравченко, он продолжает спокойно и неторопливо: — Смело, танкисты, отрывайтесь от пехоты, быстро двигайтесь вперед, наводите панику среди мерзавцев-эсэсовцев, стремительно преследуйте их. Командирам всех степеней быть со своими частями и лично вести их в бой. На юге, в букринской излучине, наш удар встревожил Манштейна. Туда идут подкрепления. Это хорошо! — После небольшой паузы: — Я прошу вас, товарищи командиры, побывать на партийных собраниях и солдатских митингах перед боем и по нашему обычаю обойти траншеи переднего края и там поговорить с воинами. Вот и все. — Генералы и полковники встают. Ватутин на прощание добавляет: — Желаю вам выиграть битву за Днепр, войти с победой в Киев.
А рядом, в передней части блиндажа, где расположились связисты, жизнь идет своим чередом. Все наготове, вот-вот прозвучит команда, и сразу оживут полевые телефоны, полетят в эфир позывные сигналы раций, наступит такое время, когда и вздохнуть будет некогда. А пока кареглазая радистка достает из кармана зеркальце, незаметно прихорашивается. Девушка — она в любой обстановке хочет быть красивой. Радистка посматривает в угол, где, примостившись на патронном ящике и никого не замечая, что-то записывает в блокнот Митя Глушко.
Сосед Мити, неторопливый, даже немного медлительный сержант, с огорчением шарит по карманам:
— Куда-то кисет задевался... Привстань, Глушко.
Митя продолжает писать.
Проворный ефрейтор помогает сержанту искать кисет.
— Вот где пропажа, Глушко шинелью накрыл. Слышь, небожитель, сойди на землю, — толкает легонько Митю. — Тайком все пишешь, пишешь, прочти хоть строчку.
— Да ну тебя, вечно ты пристаешь, прочти да прочти. А что читать? — вздыхает, как после тяжелой работы. — Все это наброски.
— А ты наброски, — не унимается ефрейтор.
— Прочтите, — просит радистка.
— Ну, Митя... Что ты, ей-богу, — наседает сержант, пряча в карман кисет.
Глушко заглядывает в блокнот, начинает читать медленно и неуверенно:
Все застывают, вслушиваются в стихи. Ободренный вниманием, Митя читает дальше уже значительно лучше:
Митя закрывает блокнот и декламирует с подъемом:
— Митя, вы поэт! — восторженно восклицает радистка.
Митя спокойно относится к похвале красивой девушки, а сержант — ревниво. Ему это не по душе. Он говорит:
— Кончай, Глушко, стихи писать, бери Киев.
Двери широко распахиваются, и мгновенно наступает тишина. Ватутин поднимается по ступенькам, выходит из блиндажа. Где-то за туманами раздаются глухие взрывы. Он стоит на ветру, охваченный гневом и болью: подрывные команды Манштейна уничтожают Киев.
В небе ширится багровый отсвет пожарищ.
Командно-наблюдательный пункт Ватутина близко придвинут к переднему краю. Это заметно по скоплению войск, которым тесен маленький плацдарм. В этот ранний час в траншеях и окопах из рук в руки переходят листовки.