Читаем Во всю ивановскую (сборник рассказов) полностью

Змея втянула себя в коридор перед престолом, отметив, что мышцы ее упруги, как у молодой, что еще она вполне в состоянии свернуться в пружину и выстрелить себя как свистящий, неотразимый снаряд. Склонив голову и высунув длинный язык, она ждала.

— Рад видеть тебя, — сказал Змий. — Рад показать тебе новых посланников дружественных гадов. В тот раз не было еще потомков древних ящеров, они так гордились древностью, непробиваемостью панциря, мимикрией, что хотели умирать в одиночку. Пришлось — что делать! — показать силу. И вот — они наши союзники. Позвать?

— Великий, могу я говорить с тобой?

— Для тебя нет невозможного.

— Великий, ’могу я просить, чтобы разговор был у жертвенной чаши?

— О да!

* * *

Когда она увидела чашу, ее решение умереть стало окончательным — чаша должна была вот-вот наполниться. Дело ее огромной жизни завершается. В ней поднялось внутреннее содрогание, так знакомое по встречам с врагами, такой прилив силы, что показалось даже — ее холодная кровь немного согрелась. Нет, нет, она отдаст свой яд потом, перед уходом. Она примерилась, она окружила чашу своим крепким, красивым телом. Охрана чаши почтительно расступалась. Да, как раз хватает. Хватает ее длины на окружность чаши. Она давно ничего не ест, ее тело придет сюда высохшим, в последний раз в обновленной шкуре, скоро она выползет из этой, она уже чувствует зудение новой кожи, рожденной на смену.

Напряженное, никому не слышное состояние воцарилось в жертвеннике — явился Змий.

— Повелитель, — сказала Змея, — я знаю цену твоего времени и буду говорить кратко.

— Нет, — возразил Змий. — Трижды нет. Ты не из тех, кому я могу запретить, мы с тобой помним стоны Вавилона, мы с тобой готовили разврат жителей Содома и Гоморры, мы грелись с тобой на грудах золота еще тогда, когда золото было простым камнем, и после этого ты будешь торопиться? Куда? Ты видишь?

— Да, Великий, я вижу эту чашу. Я помню, Великий, первые две капли, которые мы отдали с тобой на ее дно. Но время настало, я сделала все, чтобы ты более не нуждался во мне, я создала несколько родов, которые будут всегда рождать себе подобных, при этом улучшая их, закаляя во злобе, делая мысль о мировом господстве не мечтой, даже не целью, а само собою разумеющимся делом. Осталось последнее: чтобы люди поняли нашу власть над ними, и тогда мы разрешим нм жить. Только тогда, когда они поползут к нам за ядом, чтобы исцелиться, за золотом, чтобы купить хлеб…

— Хлеб! — презрительно сказал Змий. — Этот их дешевый хлеб. Даже нам пришлось изобразить, что мы бережем их хлеб, когда начались гонения на змей, мы притворились, что ловим мышей и сусликов, что пьем поганую мутную кровь мерзких грызунов. Но фокус удался — люди решили, что мы полезны, как полезен и наш яд. О, помнишь день символа — символа исцеления от всех болезней: змея и чаша? Как они поддаются внушению, как легко оказалось ими управлять, но как долго мы к этому шли, надо только вбить в их костяные черепа, которые после смерти так прекрасно служат жилищами для змеиных семей, надо только вбить в эти черепа при их торопливой жизни, что зло можно обратить во благо, что добро побеждает зло. Тут же из них являются мыслители, трактующие понятия зла и добра, говорящие о победе последнего, но отдающие должное и первому. Но уже доходит, уже дошло до них, что злые живут лучше, что все блага принадлежат им, что лишение совести ведет к победе над собой, что… я перебил, прости, но с кем еще я могу говорить. Как ни умны змеи даже ближайшего окружения, это всего лишь исполнители. Говори.

— Ты знаешь мои мысли, но не до конца, Великий. Я решилась просить смерти не от скромности, как ты понимаешь, напротив. Сделав все для нашей победы, я хочу навсегда остаться се знаком, культом, я и после смерти хочу поклонения, до твоего прихода я опоясала наш жертвенник, его окружность равна длине моего тела, мой яд будет завершающим, так же, как он был первым.

— Ты заслужила это, Змея. Но все-таки я не понимаю, почему того же нельзя совершить и после нашей победы?

— Я скажу. Сейчас я бы умерла, уверенная в ней, но из всех чувств, замененных злобой, мы оставили в змеях обостренное чутье опасности. Недавно я вспомнила те несколько раз, когда приходил Он. Он приходил тогда, когда уже все было готово для захвата власти. Ты помнишь этот ужас?

Перейти на страницу:

Похожие книги

Дети мои
Дети мои

"Дети мои" – новый роман Гузель Яхиной, самой яркой дебютантки в истории российской литературы новейшего времени, лауреата премий "Большая книга" и "Ясная Поляна" за бестселлер "Зулейха открывает глаза".Поволжье, 1920–1930-е годы. Якоб Бах – российский немец, учитель в колонии Гнаденталь. Он давно отвернулся от мира, растит единственную дочь Анче на уединенном хуторе и пишет волшебные сказки, которые чудесным и трагическим образом воплощаются в реальность."В первом романе, стремительно прославившемся и через год после дебюта жившем уже в тридцати переводах и на верху мировых литературных премий, Гузель Яхина швырнула нас в Сибирь и при этом показала татарщину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. А теперь она погружает читателя в холодную волжскую воду, в волглый мох и торф, в зыбь и слизь, в Этель−Булгу−Су, и ее «мысль народная», как Волга, глубока, и она прощупывает неметчину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. В сюжете вообще-то на первом плане любовь, смерть, и история, и политика, и война, и творчество…" Елена Костюкович

Гузель Шамилевна Яхина

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Проза прочее