Я много бывала с Маяковским на его выступлениях в Сочи и помню, как он замечательно читал перед красноармейской аудиторией. Владимир Владимирович волновался и спрашивал меня, хорошо ли его слушали? Доходили ли до красноармейцев его произведения или нет и т. д.
Любил Маяковский читать молодежи, которая всегда очень горячо его, встречала. В таких случаях и читал и спорил по окончании чтения Владимир Владимирович совсем по-другому, чем на диспутах. На диспутах он всегда был очень остер, блестящ, дерзок. Но все это мне казалось чуть-чуть показным. Как-то он даже одевался умышленно небрежно для этих диспутов, как будто хотел выглядеть неряшливым, хотя в жизни был педантично аккуратен и в одежде и в квартире.
Тут он специально небрежно завязывал галстук и ходил огромными шагами, больше обыкновенных.
Когда я сидела в зрительном зале и смотрела на него, я не узнавала Владимира Владимировича, такого простого и деликатного в жизни. Здесь он, казалось, что-то надевал на себя, играл того Маяковского, каким его представляли себе посторонние.
И мне казалось, что цель его была не в желании донести свои произведения, а скорей - в финальной части диспута, когда он с такой легкостью и блеском уничтожал, осмеивал, крушил своих противников.
Тут Маяковский не задумывался о критике, не прислушивался к ней, а путем самого жестокого нападения на выступавших опровергал эту критику.
Владимир Владимирович не всегда отвечал по существу. Он острым своим глазом, увидя смешное в человеке, который выступал против него, убивал противника метким определением сразу, наповал. Обаяние Маяковского, его юмор и талант привлекали на его сторону всех, даже если Маяковский был и неправ.
Совсем другим бывал Владимир Владимирович, когда выступал в товарищеской атмосфере перед рабочими или перед красноармейской аудиторией, когда читал молодежи - комсомольцам или студентам. Тут основным для него являлось - быть понятным, доходчивым, донести свои произведения до слушателя. Он никогда не оспаривал здесь критику, а терпеливо разъяснял все то, что было непонятного в его произведениях. Внимательно выслушивал замечания, записывал их и после выступления долго волновался, обсуждал эти замечания со мной.
Много раз при мне к нему обращались всякие организации с просьбой приехать почитать его произведения. Маяковский никогда им не отказывал. Всегда очень охотно соглашался и никогда не подводил: не опаздывал и непременно приезжал, если давал слово.
Совсем другое отношение у Владимира Владимировича было к "халтурам" - выступлениям за деньги. Он и соглашался неохотно, только когда деньги были нужны. И часто опаздывал на такие вечера. Помню случай, когда он совсем не приехал. Где-то мы с ним были в кино, возвращались на его машине в Гендриков. Нас обогнал другой автомобиль. Этот другой автомобиль остановился, остановил нашу машину. Там сидел очень взволнованный устроитель концерта. Он кричал, вышел из своей машины, и стал требовать, чтобы Владимир Владимирович ехал немедленно. Зрители его уже час ждут, говорил устроитель. Вообще он был, видимо, очень взволнован и говорил очень резко.
Владимир Владимирович рассердился, сказал:
- Болен, не поеду! Понятно? - и захлопнул перед носом устроителя дверь нашей машины. Я потом в шутку дразнила Владимира Владимировича, называла его Шаляпиным. Он согласился, что это было глупо, и обещал, что больше так не будет.
Владимир Владимирович умел быть злым и беспощадным в критике своих товарищей по работе. Он резко высмеивал и издевался над недостатками литераторов и критиков, особенно если он усматривал в их произведениях налет пошлости или если он видел, что кто-нибудь пишет для себя, о своем маленьком, личном, не заботясь о том, как это прозвучит в печати и насколько это нужно советскому читателю.
Помню, мы встретили как-то Семена Кирсанова, тогда еще совсем юного. Кирсанов был в военной форме (очевидно, он был призван в Красную Армию). Маяковский очень ласково говорил о нем. Говорил, что это его ученик, что он очень талантливый мальчик. Читал тут же на улице отрывки кирсановских стихов.
Позднее сам Кирсанов читал на квартире у Бриков свои произведения.
Помню сейчас два его стихотворения. Одно - посвященное Маяковскому, где он сравнивает Маяковского с кораблем, а другое - под заглавием "Двадцать первый год".
Владимир Владимирович в тот раз очень шумно хвалил стихи, целовал Кирсанова, потом вдруг страшно смутился и сказал:
- Сеня, вы не думайте, что я так доволен, так как вы про меня написали. Нет, это действительно очень здорово!
На другой день Владимир Владимирович все пел одну строчку из кирсановского стихотворения:
Сердце Рикки Тикки Тавви
Словно как во сне
И яичница ромашка
на сковороде *.
{* Цитируются по памяти строчки из поэмы "Моя именинная":
Сердце
Рики-Тики-Тави
у часов моих
..............................
и яичница-ромашка
на сковороде.
Опубликовано в кн.: С. Кирсанов, Стихи, М., 1931.}.