— Я думал, ты шутишь, когда говорил про копание. Не мог еще пару недель подождать? Выкопали бы тебе колодец. А кто же в апреле это делает? Мы лопаты из земли не вытащим. Слушай, старик, бросай дурить! Давай лучше пойдем, уток постреляем. Вечерком посидим славно, как в былые времена.
— Давай. Но сначала немного пороем.
— Как это — немного? Тебе нужен колодец?
— Не совсем. То есть… Ладно, слушай.
Поняв, что даже хорошего друга нельзя использовать в качестве подневольной силы, я объяснил ему, что знаменитый мареевский родник, о существовании которого до нас дошли только предания, по моим расчетам находится именно здесь. Разумеется, я не стал говорить Толстикову о Леке. И когда мы подошли к ивам, в моем распоряжении находился не просто дармовой работник, не абстрактная фирменная трудовая единица, а переполняемый энтузиазмом человек. Почему я раньше не подумал, что мой друг влюблен в историю и археологию, влюблен по-дилетантски, но предано и горячо?
— И ты молчал, старик? Я ведь про этот источник еще в юности читал. История странная, как и все, что связано с вашей горой.
— Почему странная?
— Вот вроде церковь стоит на горе, а о ней в старом краеведении — ни строчки. Что был за приход, кто в ней служил — ничего. Так же и с источником. Вроде был. Здесь, правда, я нашел кое-что.
Мы к тому времени подошли к искомому месту, перекрестились и стали копать.
— А что, место подходящее. Вид красивый, внизу обрыв, вся гора ваша как на ладони. — Толстиков будто забыл о своей последней фразе.
— Игорь, так что ты нашел? Дорасскажи.
— Что нашел? Давай лопаты почистим, моя уже в землю не входит. — Он явно мстил мне за свое долгое неведение.
— Жил в девятнадцатом веке в Любимовске такой чудак — Филипп Матвеевич Соболев. Купец второй гильдии. Имел свою лавку в торговых рядах. Специализировался на бакалейных товарах, но все свободное время отдавал, как бы сейчас написали, изучению родного края. И стихами тоже баловался. Говорят, к концу жизни разорился, но успел несколько брошюр по истории края издать. Одна была посвящена Вязовому и его окрестностям.
— Фамилию Соболева я встречал, но такой брошюры… нет, не помню.
— Не мудрено, тираж пятьдесят экземпляров. Мне дали эту книжечку на десять минут. Вот в ней-то я и прочитал про этот источник. Филипп Матвеевич писал о мареевских стариках, которые ему говорили, что когда еще их деды под лавку пешком бегали, источника уже не было. Но в веке семнадцатом будто бы он пробился из-под земли, а затем вновь исчез: кто-то его уничтожил. Купец-краевед даже на Тихоновскую гору ездил. Так и пишет: величественное место, где душа переполняется совершеннейшим восторгом и упоением.
— Он и впрямь был поэтом. — Я был поглощен работой, но рассказ Игоря меня очень заинтересовал. — Хорошо бы побольше узнать о Соболеве.
— Не спорю. Времени свободного, увы, мало, да и Изволокины умерли, а то можно было бы этим заняться. Говорят, что…
— Игорь, прости, а при чем здесь Изволокины?
— Как при чем? Я тебе не сказал? Соболев им же родня по материнской линии.
— Да ты что?! — я чуть не отбросил от неожиданности лопату в сторону. Богатый стихотворец, побывавший на Маре, историк — любитель, чудак-человек — родственник братьев Изволокиных?! Кажется, дело принимало любопытный оборот.
— Игорь, так ты говоришь, он разорился?