– Предлагаю заключить сделку, – сказал Ирвин, поймав ее взгляд. – Я пригляжу за Моной, а ты тем временем искупаешься, а потом поменяемся местами.
– Согласна, – кивнула Мэри и, поколебавшись, спустилась по лестнице в каюту. Под легким сарафанчиком на ней уже было бикини, и она могла раздеться прямо на палубе, но не решилась. Ну, ты и дура! – засмеялась про себя Мэри, остановившись. Этой ночью Ирвин имел возможность изучить ее тело в самых мельчайших подробностях, и тем не менее ей понадобилось ретироваться вниз, чтобы он не видел, как она раздевается. Скромность одолела!
Впрочем, двусмысленность пронизывала их отношения все сегодняшнее утро. В каждой реплике, в каждом шаге и жесте сквозила непонятная настороженность, прикрытая безупречной вежливостью и предупредительностью по отношению друг к другу.
Буквально через минуту Мэри уже плескалась в теплых и приветливых водах Адриатического моря, наслаждаясь божественной прохладой, особенно приятной после полуденного жара.
Заплыв подальше, она оглянулась. Белоснежная красавица-яхта гордо покачивалась на волнах, мачты упирались в раскаленный зенит, и только паруса бессильно висели – стоял полный штиль.
Когда Ирвин поутру объявил, что они отправляются в путешествие, Мэри и предположить не могла, что речь пойдет о морской прогулке.
У самой виллы располагался причал, а рядом с ним – увитый плющом навес. Именно там Ирвин держал свою «Русалку» – прогулочную яхту, купленную им три года назад у какого-то арабского эмира.
При виде этой белоснежной красавицы Мэри не сдержала возгласа изумления, и он, ухмыльнувшись, заметил:
– Здесь мы будем совсем одни. Никаких репортеров, никаких взломщиков, никого вообще! Только ты, я и Мона.
«Никаких репортеров!» Если бы он знал!…
Поднырнув под волну, Мэри развернулась и поплыла брассом к судну. Откровенное объяснение с Ирвином отодвигалось до вечера, но о чем они будут говорить с ним весь день, она не очень себе представляла. Один раз, когда девушка упомянула Шейлу, Ирвин резко перевел разговор на другую тему. Мэри могла предположить только, что его мучит совесть: любит он одну женщину, а тянется к другой. Но тут уж она ничем не могла ему помочь – для нее любовь была понятием цельным и неразделимым.
– Как водичка? – спросил Ирвин, подавая ей руку и помогая взобраться на палубу.
– Божественная! – натянуто улыбнулась она и хотела взять у него полотенце, но Ирвин игриво отвел руку в сторону.
– А нужно ли? – спросил он.
Мэри почувствовала, как тело ее пронзает сладкая истома.
– Послушай, – торопливо начала она, – не будем повторять ошибку вчерашней ночи…
– А кто сказал, что это была ошибка?
Из-за стеклянной двери донесся плач Моны, и Мэри рванулась к лестнице.
– Пойду, погляжу!
– Но, Мэри!
– Ребенок голоден! Давай отложим все эти игры до вечера, а то я еще не отошла от твоих вчерашних ласк.
Лицо Ирвина потемнело, и Мэри поняла, что пущенная ею ядовитая стрела попала в цель.
– Ладно! Если ты полагаешь, что надо подождать… – сказал Ирвин недобро, пожал плечами и двинулся к бортику. Встав на самый край палубы, он нырнул в море.
Мэри торопливо спустилась в каюту. Рядом с ним она теряла самообладание, остановить себя становилось все труднее, тем более что в его глазах она читала точно такую же страсть. Нет, она не осуждала Ирвина, но достаточно было вспомнить утренний разговор с Шейлой, ту теплоту и нежность, которая звучала тогда в его голосе, как сердце ее сжимало железными тисками.
Вчера он полушутя назвал себя аморальным типом и развратником. Возможно, это было преувеличение, но в том, что он способен заниматься любовью с одной женщиной, боготворя другую, Мэри убедилась…
И еще одна боль – Мона.
Мэри быстро переоделась, приготовила девочке еду и начала ее кормить.
Ужасно, но никуда не денешься! После того как ее статью опубликуют, путь в дом Поттера ей будет заказан и она никогда не увидит эту очаровательную малышку, которую полюбила всей душой…
Когда Ирвин спустился в каюту, Мона сидела на детском стульчике и, весело махая рукой, допивала апельсиновый сок из бутылочки. Ирвин успел переодеться в белоснежные рубашку и шорты, отчего золотистый загар его кожи и чернота волос стали еще ярче.
– Ну вот я и освежился, – игриво и чуть иронично сказал он, но Мэри не поддержала этот тон.
– К сожалению, на ленч будет лишь салат, – сухо и деловито начала она и осеклась, потому что он поймал ее за руку.
– Наплевать мне на ленч, наплевать на все салаты в мире!
– И это говорит человек, уверявший меня, что он чрезвычайно разборчив в еде, – попыталась отшутиться Мэри.
Ирвин пожал плечами.
– Если честно, то я и сам себе начинаю удивляться.
– Прошу тебя, пожалуйста… – умоляюще попросила она.
– …Пожалуйста – что? – пробормотал он, прильнув к ее губам долгим, нежным поцелуем. – Пожалуйста, не надо, или, пожалуйста, продолжай дальше?…
– Не знаю, – прошептала она, прижавшись пылающим лицом к его груди. – Просто я пытаюсь быть благоразумной.
– Если я скажу, что между мною и Шейлой нет никакого романа, это поможет тебе быть менее благоразумной? – поинтересовался он.