Он меняется быстро-быстро: вот веселый и наглый мальчонка, а вот набычился, насупился, напялил на себя ответственность за все, оброс щетиной — неприятный, мелкоголовый, с кадыком… чужой.
Достает мобильник.
— Позову девочку… не возражаешь? Тоже одна, вроде тебя. Ревновать не будешь? Не ревнуй, пожалуйста.
И я стала не ревновать. Совсем не стала. Ни капельки. Просто все переменилось, просто разбился вечер… А что мне ревновать? Не впервой. А может — это еще не такая серьезная девочка? Кто знает.
— У нее день рождения. Нет у тебя… чего-нибудь… подарить?
Снимаю с полки игрушечного зайца — курчавая короткая шерсть, печальные уши, покорное выражение морды. Не какая-нибудь подделка — настоящий английский грустный заяц.
«Девочка-тоже» приходит. Чопорная, как матрешка, китайская девочка. Плоское лицо, красивые растянутые к вискам глаза. Какая-то воздушная лиловая кофточка.
— Привееет!
— Джулия.
— Очень приятно.
Он целует ее в обе щеки.
Ногти — лепестки. Смотрю на свои. Прячу руку.
— С днем рождения! — он протягивает ей игрушку.
Она хватает зайца и прижимает его к груди.
Джулия садится на краешек, говорит мало, вина не пьет. Она не скучает и не злится. Что-то про тысячелетнее терпение.
И только при взгляде на Сашечку у нее проплескивает в глазах живое.
Ухоженная — у нее, верно, даже дырочка в попе лавандой пахнет. Радость для Сашечки: чистая душа.
Он берет ягодку из миски — протягивает ей — она раскрывает свои свежие, тщательно накрашенные губки. Ам!
Всего лишь ягодка. Всего лишь его рука. И ее покорность. И понятно без перевода: они уже переспали. И это был самый нежный секс в ее жизни.
Ну что ему делать с этими бабами, их помани — они уже мокнут!
Он кормит ее ягодками, обнимает, смотрит вбок. Я — как гость в собственной квартире. Только краешком взгляда он говорит мне: «Видишь — опять! Ну что я могу поделать!»
Краешком. Мог бы и не стараться.
Налила девочке-тоже-одной вина, посмотрела, как он кормит девочку-тоже-одну конфетами изо рта в рот — и, даже готова постелить ему и девочке-тоже-одной в свободной комнате — веселитесь, детки, тетя пойдет к себе (а может быть, позовут?).
Может, все еще перевернется и пойдет моим путем — враздрызг?
Нетушки.
Мне говорят спасибо за все-за все — со значением — (нечего тут детей пугать нашими порядочками) — и садятся в такси. Она уходит, прижимая к груди моего зайца.
Я вспоминаю, прикидываю: за все это время Джулия не сказала ничего умного, странного, интересного — ничего. Только поправляла волосы и гладила его руки… Что там, за раскосыми глазками, под гладкими, как стекло, волосами?..
Да что еще тебе нужно? Что ему — еще нужно? Свежие ручки, покорный рот.
А я тем временем надралась как никогда в жизни и не годна ни на что, кроме как рухнуть в одеяло и ни о чем не думать.
И засыпаю, не донеся руку до между ног.
32. ПО РАДУЖНЫМ ХОЛМАМ
Я просыпаюсь у Сашечки, становлюсь на угол треугольника: дом-Сашечкин дом-работа. Рутина.
Все три точки неправильные, везде я не у дел, нигде меня не хвалят. Но так уж заведено, в такой системе — жива.
Сашечка просыпается меня проводить. Между двумя снами он легок и свеж и нежен. Не ко мне нежен, а просто так.
— Ну, пока! — говорит он.
Ухожу легко, как будто он мне завтра позвонит. А может, следующее «завтра» будет — через год.
А что будет через год? Через год — меня уже не достанешь, не восстановишь. Опилки сгниют, я стану не я.
Буду осторожно вылезать из ванны, чтоб не поскользнуться, держась за край. Составлять долгие списки перед магазином. В магазине — отмечать галочкой купленное. И выбирать кофточки с закрытым рукавчиком.
Опилки сгниют. Стрелки погнутся. Постарею — рывком…
Только треугольник сохраняет меня — мной…
Но ухожу так легко, будто позвонит — вечером, — и иначе быть не может.
…А он все не звонит и не звонит, и бодро взятый разбег теряет свои обороты. Остается только: дайте поспать!
Свет выключили — наконец-то.
И вдруг ночью: «Простыл. Уши заложило, как после „Лондон-Джамбул“».
Зовет? Нет.
Делится.
Уууу… Какая нежность.
И это так нежно-физиологично, это настолько он! Это — как те фотографии его, писающего в каких-то горах, которые сделала девочка — Джейн. Карточка, которую я — спросила и взяла, а так бы все равно украла.
Жалко дитятко. Ууушки болят!
Потом — пишет, уже довольный: «Хорошенько высморкался — прошло».
Это — греет несколько месяцев. Прошли ушки.
И вдруг — однажды утром, неурочно, врезаясь в мой поскучневший процесс вставания — сумбурный СМС:
— Приезжай, я у друзей.
— Что там? — надеваю блузку и пиджак. Волосы шипят в щипцах.
— Я у друзей. Друг — мертв. В смысле — спит как мертв. Приезжай.
Я подъезжаю на такси. В квартире — срач. Сашечка — выкручен после ночной оргии.
Глазки — не более осмысленные, чем ряска на болоте. Ресницы, по-прежнему, — дюйм.
Ну, как наш мальчик? — А мальчик наш, судя по внешним признакам, почти исчез с лица земли.
Только тело смутно посылает сигналы. Хотя уже никому ничего не хочется. Так, по памяти. Ремень расстегнуть расхлябанной рукой.
Резко не хочется только одного: одиночества. Отталкивается от него, как вода от масла.