– Получается, единственные, кто все это дерьмо видел, голуби, – смеется легавый.
– Мне не до смеха, не до смеха мне.
– А кому сейчас до смеха, мой мальчик? – давится легавый, и мне хочется размазать его по стене.
Будь я сильнее, я бы так и сделал. Я начинаю жалеть о том, что не провел детство в тренировочном зале. В какой-нибудь спортивной школе. Был бы сейчас мужественным мужчиной с огромными бицепсами: мигом бы со всеми разобрался. С легавым. С маньяком. С ацтеками, наконец.
– Скрыть это дело нам вряд ли удастся, – говорит легавый.
– Ну и ну! – восклицает он.
– Вот это хрень! – искренне изумляется он.
– Заткнись, – меня тошнит.
– Послушай… – угрожающе начинает он, но, увидев мое лицо, затыкается.
Священник – единственный человек, с которым я мог иногда поговорить по душам, – сидит на стуле, свесив голову набок. То ли он заснул перед гибелью, то ли в этом повинен огромный разрез на его шее. Пол церкви буквально залит кровью. Бог ты мой, столько в одном человеке? Я успеваю выбежать на улицу, чтобы блевануть.
– Я такого насмотрелся на войне, – сочувственно говорит легавый.
– Не то чтобы мне это нравилось, – виновато объясняет он.
– Но привычка смотреть на такие вещи спокойно осталась.
– Отпечатков, конечно, нет, – говорит он.
– Гребаные детективы, что в книжках, что по телику! – зло бросает он.
– С тех пор как появился первый детектив, где было расписано все, что касается отпечатков пальцев, каждый засранец идет на дело в перчатках, – объясняет он.
– Сейчас… – пыхтит он.
– Что у него под рубашкой? – спрашивает он сам себя.
– Ого-го! – нервно хихикает он.
Под расстегнутой рубахой мы видим огромную дыру, в которой, как успеваю понять я – рассмотреть не успел, – нет сердца.
– Завязывай ты с этим делом, – просит легавый.
– Весь порог заблевал, – нервничает он.
– Я уберу, – виновато говорю я.
– Дело не в чистоте, – объясняет он.
– Дело в том, что человек, появляющийся на пороге церкви, чтобы блевануть, причем делающий это крайне регулярно, довольно подозрителен, – объясняет он.
– Как считаешь? – с иронией осведомляется он.
– О! – говорю я.
– А ведь и правда, – говорю я.
– Гос-споди, какой же ты лопух, – морщится он.
– Теперь я просто уверен, что ты не убийца, – говорит он.
– Ты даже если бы захотел, толком бы ничего не сделал, – презирает меня он.
– Полное ничтожество в делах, – вздыхает он.
– Неудивительно, что свою полную неприспособленность к жизни ты компенсируешь зверствами в постели, – вытирает он руки платком.
– Эй… – удивленно говорю я, забыл даже поблевать еще.
– Да ладно, – машет он рукой.
– Мы же друзья, – говорит он.
– А у друзей какие секреты? Мне Женя сказала, – смеется он.
– Каждый извращается, как может, – осуждающе поджимает он губы.
– Ну ты, так тебя… – злюсь я.
– Ну ты и извращенец! – выношу я приговор.
– Самый настоящий грязный извращенец! Именно ты, а не я! – говорю я.
– Только для настоящего извращенца пара матерных слов в постели да желание отстегать бабу – извращение! – говорю я.
– Гребаный пуританин! – кричу я.
– Да уж, – примирительно говорит он.
Священник, о котором мы забыли, падает набок вместе со стулом. Мы тупо смотрим на тело, после чего решаем, что делать дальше.
– У нас сейчас последние пятнадцать минут на то, чтобы вызвать полицию, – говорит легавый.
– Потом будет поздно, – предупреждает он.
– Что у нас тогда? – спрашиваю я.
– Тогда у нас двое подозреваемых, – говорит легавый.
– Один полицейский и один диссертант-недоучка, – улыбается легавый.
– Плюс самоубийство, плюс несчастный случай, чистый, но они ведь этого не знают, – пожимает он плечами.
– Они проверят нас, проверят обстоятельства смерти Ольги, найдут пленки – что те, что эти, – объясняет он.
– Мы ничего не теряем, если честно, – говорит он.
– Максимум год неприятностей, но потом все кончится, – говорит он.
– За исключением одного, – объясняет он.
– Маленького друга, который завалил святого отца и подсунул твоей подружке и моей бывшей жене фотографии, на которых ты ей изменяешь, – улыбается он.
– И тут уж как повезет, – пожимает плечами легавый.
– Или ему надоест, и он продолжит жить дальше, или он захочет пошалить еще и завалит тебя или меня, а еще лучше, и тебя и меня, – резюмирует легавый.
– Разве полиция нас не спасет? – спрашиваю я.
Он ржет как лошадь – долго и с удовольствием. Потом запирает двери церкви – я благодарю Бога за то, что сейчас время обеда.
– Полиция не спасет, но не потому, что она плохая, – объясняет легавый.
– Полиции проще работать с подозреваемыми, которые есть, – говорит он.
– А не с теми, которых надо искать, – раскрывает он мне секреты ремесла.
– Им проще колоть нас и, может, даже заставить сознаться, – улыбается он.
– А на остальное им плевать, – имеет он в виду, что для полиции главное раскрываемость.
– Да и давай откровенно, – предлагает он.
– Разве ты бы на их месте не заподозрил в первую очередь кого-то из нас? – спрашивает он.
– Согласен, – устало говорю я.
– Убедил, – соглашаюсь я.
– Постарайся вспомнить, – говорит он.
– Как все выглядело здесь, когда ты зашел? – спрашивает он.