Стена щитов сделала шаг, другой, изогнулась в двух местах. Он увидел, как враги пытаются пробиться в брешь, но Олаф поймал на щит одного из них и быстро уколол сбоку, в долю секунды вытащив из-за пояса длинный нож. Потом он засунул нож на место и схватился за топор, повисший на запястье на кожаном шнурке. Противник осел, двое соседних отступили. Они не знали, что им делать: прорываться за стену щитов, где Медных ещё больше? Умирать под градом камней? Прыгать через мантелёты и умирать там? Поэтому они стояли вблизи ряда щитов, куда не прилетали камни, и отступали медленно, шаг за шагом, оттягивая смерть до последнего, или пытались убежать по крышам. Одному это удалось, но второго сбили вниз камнями, где он и остался лежать, уже бездыханный.
— Ровный строй! — скомандовал горец, но не все вняли команде, — Ровный, блядь, строй! — взревел Тром.
И бойцы только тогда сделали его ещё ровнее.
Оставшиеся враги заметались в панике, стали бросаться туда-сюда, их рубили, забивали камнями, некоторые сбегали, просачиваясь в щели лачуг, невероятным образом взбираясь по стенам, или проламывая окна для бегства.
И вот из всей толпы остались десятка полтора, но эти никуда не бежали. Эти смирились с неизбежностью и ждали, когда им в последний раз предстоит схватиться с врагом.
Бросать камни, не боясь причинить вред товарищам, Медные уже не могли, потому оставшимся Косынкам не нужно было бросаться на стену щитов, и они ждали — свирепые, решительные, обречённые. Это не было, как с Комадом, когда один решительный бросок Трома решил дело. Здесь всё всем было понятно. Поединщик, который занял место павшего бойца в шеренге, остановился. Видя это, вся шеренга перестала идти вперёд, не дожидаясь команды.
— Где ваш атаман? — спросил горец у кучки отчаянных людей.
— В грёбаном замке, — ответил один из них.
— То есть, он завёл вас в ловушку, в которой вас всех поубивали, а сам сидит в какой-то дыре?
Молчание.
— И вы хотите умирать за него?
— У нас есть выбор?
— Да. Бросьте свои ножи, уговорите остальных сдать Слепого Джона, и я оставлю вам жизнь. Ну же, мы убьём вас и с ножами, если захотим.
Парень в косынке, что отвечал Трому, бросил нож на землю.
…
Слепой Джон оказался жалок. Настолько жалок, что Тром не стал его убивать, а прогнал в соседний район. Он и не был слепым, а прозвище своё получил просто из-за того, что любил смотреть на людей, сощурив глаза.
Олаф веселился, развалясь на огромном кресле Слепого и изображая из себя атамана, веселился, когда шуточно раздавал указания перстам Медного, но всё то, что они задумывали ночью, прошло гладко.
Тром и ещё несколько перстов шли во главе огромной толпы к дому Медного.
— Ну что, нарезали Косынок на шашлык? — приветствовал их всё тот же крепкий охранник.
Горец кивнул.
— Складывайте свои топоры, сами знаете.
— Не в этот раз, — ответил ему один из перстов.
Крепыш не стал возражать и предпочёл за благо отойти в сторону.
— Эй, горец, не заляпай мне тут всё! — вскричал Медный, когда увидел окровавленного Трома идущим прямо к нему мимо охраны, — Твой корабль стоит во втором доке, — уже менее уверенно сказал он, когда Тром прошёл пол зала.
Охрана не дёрнулась, когда увидела за ним вооружённых перстов и Олафа со щитом.
— Теперь я выберу любой, какой пожелаю, — Тром схватил Медного правой рукой за горло и припечатал к стене. Атаман потянулся к поясу, но поединщик поймал левой его руку и как следует долбанул об стену. Во второй руке атамана появился давешний стилет, но Олаф прижал к стене и её, тут же резанув ножом, отчего Медный заорал и выронил стилет, а потом моряк трижды ударил атамана ножом в левое подреберье. Согнувшись, бывший главарь осел на пол.
Тром толкнул его ногой, и тот повалился на бок, сипя и хрипя.
— Парень выполнил твой приказ. Выполнил в лучшем виде, а ты казнил его за это. Так получай, что заслужил.
Глава 9: мы все должны выбрать сторону
Жерар стукнул своим бокалом по бокалам Франческо и Максимилиана:
— За победу, за нашего капитана.
Он не стал ничего придумывать и созвал друзей там же, где снимал комнаты — в «Бойком месте». Теперь-то уж точно он может назвать их друзьями.
Вокруг сидел праздный народ, а зал из прекрасного лакированного дуба и ясеня, украшенный драпировками, картинами охоты и круглыми фонарями в виде лилий, источал уют. Молодой граф до войны не замечал таких мелочей. Теперь же прелести мирной жизни открылись ему заново. Он будто впервые ел в трактирах, одевался не в доспехи, спал под крышей, ходил в фехтовальный зал. Это было интересно и странно, а ещё город уже не казался ему таким большим, как раньше.
Но, несмотря на весь уют, на душе у него было темным-темно, ведь за столом их всего трое. Весельчак Пероль и Леонардо, столь многообещающий молодой офицер, остались на том поганом сыром холме, и ничего для них уже не будет — ни этой посиделки, ни прогулок в вишнёвых садах близ реки, ни новых званий, ни новых подвигов.