Мила торопливо кивнула, но перед тем, как начать раздеваться, вдруг вытащила из кармана жилета ксерокопии каких-то бумаг:
— Григорий Анатольевич… Я… Вот, посмотрите, может, вам интересно будет…
Она протянула бумаги Некрасову, тот машинально взял их в руки, глянул тупо, а потом с сердцем швырнул на стол:
— Ты че, девка, совсем от безделья башкой склинилась? Малявы какие-то сортирные мне впариваешь… Мне че — с ними на очко сходить?!
Люда вся съежилась и торопливо начала раздеваться, а Моисей Лазаревич, которому бумаги, брошенные Плейшнером, упали под нос, вдруг сказал:
— Минуточку, Гриша, минуточку…
Плейшнер удивленно посмотрел на «главбуха» — Гутман перебирал бумажки с явным интересом, что-то шепча себе под нос… Чутью Моисея Лазаревича Некрасов доверял почти безгранично, потому что считал Гутмана чуть ли не гением по части разного рода «разводок» и «напарок»… Ежели старик начинал водить носом — то нос этот чувствовал запах денег…
Наконец, Гутман поднял глаза на Милу, оставшуюся к тому моменту уже в одних только туфлях и чулках:
— Ты где это взяла, деточка?
Люда, глотая слова, начала объяснять, что у нее накануне был клиент, который потащил ее в гостиницу «Москва» — паренек этот вроде как из коммерсантов, в порту где-то шустрит… В фирме которая то ли «ТКК», то ли «ДТК» называется… Парнишка, когда ее подснял — уже был прилично «нарытый», а в «Москве» — совсем набухался — смочь ничего не смог, тогда хвастаться начал, бумажками тряс… Говорил, что скоро фирма его шикарное дельце со шведской водкой «Абсолют» провернет, которая по документам в Узбекистан должна пойти, а на самом деле в Питере продаваться будет… А пареньку этому после того, как все прокрутится — ровно три коробки этого «Абсолюта» обещали, потому как он в фирме человек не последний… Скорее всего, парнишка этот просто бахвалился с пьяных глаз, но Мила, помня наставления Григория Анатольевича, отксерила на всякий случай бумажки прямо в гостинице, пока клиент придремнул…
Моисей Лазаревич удовлетворенно кивнул сбивчивым пояснением Карасевой, потому как, еще только мельком глянув на документы (а это были ксерокопии факсов о предстоявшей отправке крупной партии «Абсолюта» узбекской фирме «Абдулаев и К» через Балтийскую таможню транзитом), понял, что поставка-то, скорее всего — левая.
— Спасибо, деточка, — ласково улыбнулся Людмиле Гутман и повернулся к Плейшнеру, добавив негромко: — Ты бы отпустил пока девочку, Гриша, нам есть о чем серьезно говорить… Это «тема», Гриша… У меня кой-какие мысли пришли, так давай мы их обсудим, чтобы время не терять — и с этого что-то может получиться.
Плейшнер досадливо цыкнул зубом, но все же махнул Люде рукой:
— Вали давай… Завтра придешь… Стахановка ты наша…
Мила, тщательно пытаясь скрыть радость, торопливо оделась и убежала, оставив Некрасова тосковать с Моисеем Лазаревичем, чьи «обсуждения» разных «проектов» с Плейшнером обычно сводились к тому, что Гутман неторопливо рассуждал вслух — словно сам с собой разговаривал, — а Скрипник время от времени тупо кивал плешивой головой. Впрочем, каждому свое, зато Плейшнер был незаменим, когда дело подходило к практической реализации задуманного…
Вот таким вот интересным образом информация о партии «Абсолюта», которую бывший советский фарцовщик, а ныне шведский бизнесмен Костя Олафсон должен был поставить представителям рынка на Апраксином дворе, попала к Плейшнеру и его «главбуху».
Моисей Лазаревич, вновь оставшись с Некрасовым наедине, быстро растолковал, что ежели навести справки про узбекскую фирму «Абдулаев и К» — и если фирма эта окажется липовой, — то расклад может получиться очень даже интересным.