— Я знаю. — Волосы у него растрепались, он тяжело дышал. — Просто по ряду причин, о которых ты сейчас не хочешь распространяться, это все равно что после трех месяцев знакомства. Не переживай. Расслабься и получай удовольствие.
Он притянул меня к себе, прижимаясь ко мне своим роскошным инструментом, и я сделала, как он сказал.
Он проснулся в тот момент, как я натягивала на себя брюки.
— Ты куда?
— Мне надо домой.
Он нагнулся к тумбочке и посмотрел на будильник.
— Господи, сейчас половина третьего. Ты, случайно, не замужем?
— Нет.
— И детей у тебя нет?
— Нет.
— Это из-за угольного ведерка?
— Нет. — У меня вырвался легкий смешок.
— Дождись хотя бы утра. Не уходи. — Надо. Вызовешь мне такси?
— Зачем?
— Отлично, я выйду на улицу и стану голосовать.
— Вот и хорошо.
— Я тебе позвоню.
— Не утруждайся.
У меня снова вырвался смешок.
— Оуэн, вот мы и ссоримся. Мы и впрямь продвигаемся ускоренными темпами.
Можете себе представить? Был субботний вечер. День прошел чудесно — я пила алказельцер и думала об Оуэне, потом пришла в себя настолько, чтобы съездить к себе на квартиру (которая приобрела какой-то странный запах) — проверить почту, напоить кота (которого у меня нет, ха-ха), с тоской посмотреть на мою любимую кроватку. Тут я и обнаружила это письмо. Я еще его не вскрыла, а во рту у меня уже сделалось сухо, как в пустыне Гоби; такой эффект на меня, дуру, производит каждое письмо с лондонским почтовым штемпелем, поскольку я все жду, что Антон скажет мне, что это была роковая ошибка, что Лили оказалась лысеющей волчицей в модных одежках и он хочет вернуться ко мне. Это письмо произвело еще более сильный эффект, чем все предыдущие, поскольку на нем стоял штемпель «Лондон, Запад-1», а я случайно знала (вытянула из Коди), что как раз в тех краях расположена контора Антона.
Итак, я открываю письмо, оно напечатано на красивой кремовой бумаге, но в нем слишком мало слов для покаянного письма. Тем не менее мои глаза бегут сразу в низ листа — и точно, это не от Антона, а от некой Жожо Харви. Это еще кто такая? Я несколько раз глотаю слюну, чтобы смочить рот, и читаю письмо, но вместо того, чтобы проясниться, ситуация запутывается еще сильней. Это какая-то ошибка, решаю я. Но… она пишет о Сьюзан. Причем по фамилии.
Я решила позвонить Сьюзан. В Сиэтле было еще утро, и я ее разбудила, но она заверила, что ничего страшного, и мы были так рады слышать друг друга, что я не сразу перешла к сути дела.
— Послушай, Сьюзан, я тут письмо получила… Я его вскрыла, потому что адрес мой, но оно каким-то образом связано с тобой.
Она была заинтригована.
— От кого оно?
— От некой Жожо Харви, литературного агента из Лондона.
Последовало неимоверно долгое молчание. Настолько долгое, что я заговорила первой.
— Сьюзан? Ты меня слышишь?
— А… да.
— Я думала, связь прервалась. Скажи что-нибудь.
— Послушай… Тут такое дело… Она должна была написать мне, а не тебе.
— Тогда я просто перешлю его тебе. — Меня удивил ее виноватый тон.
Помолчав еще, Сьюзан быстро заговорила:
— Джемма, мне надо тебе кое-что сказать, и это тебе не понравится, во всяком случае — сначала, и прошу прощения, что ты узнаешь об этом вот таким образом.
Худшее выражение на свете — «мне надо тебе кое-что сказать». Нет чтобы сказать: «Ты похудела килограммов на шесть и, кажется, этого не заметила, но кто-то же должен тебе об этом сообщить» или «Один эксцентричный миллионер решил осчастливить тебя колоссальной суммой денег, которая изменит всю твою жизнь, но он хотел молча перевести ее на твой банковский счет, однако я, как твоя подруга, сочла своим долгом тебе сказать». Дождешься, как же. Всегда — только плохие новости.
Мой желудок устремился к центру земли.
— Что? Сьюзан, что?
— Помнишь, как я приехала в Сиэтл и ты стала слать мне имейлы?
— Да.