Господи, она что, считает его старпером, который в молодое мясо вцепился? Что ж, у него никогда не было проблемы прислать ответку. В таком состоянии это даже на пользу – неизвестно в какую еще форму выльется его душевная лихорадка, если не в словесную…
– Я готов заплатить гораздо больше, чем эскорт-агентству. Сколько стоит твое тело?
– Оно не продается.
– Все продается. Вопрос цены.
– Хорошо, – вдруг согласилась она. – Я назову тебе свою цену.
А его будто ледяной водой из шланга окатило. Хотя, казалось бы – только этого и хотел минуту назад. И в голове закрутилось-заметалось – неужели согласится? Неужели продастся? А с другими что – тоже так?..
И уже она взяла его, отпрянувшего, за подбородок, вынудила склониться к ней – так что их лица теперь почти соприкасались. От ее близости стало уж совсем невмоготу – пришлось даже расставить ноги, так тесно в штанах стало… Упершись руками в стену, он нависал надо ней – маленькой, хрупкой и розовой – как гора над какой-нибудь экзотической колибри.
И внезапно стало не важно – пусть за деньги, пусть продажная. Потом разберется. Перевоспитает, привяжет к себе подарками… Заставит забыть про всех других…
– Моя цена – твоя свобода, мистер Стивенсон, – сказала эта маленькая, наглая колибри. – Хочу тебя, а не твои деньги. Всего тебя. И еще…
Она повела пальцем по его руке под коротким рукавом футболки, а его прям в жар кинуло, как восьмиклассника от первого поцелуя… Царапнул ногтями стену за ее головой, как представил, что именно хотел бы сжимать этими руками вместо холодной штукатурки...
– Что «еще»? – хрипло спросил. Лишь бы говорить… Лишь бы не заметила, что еще мгновение и он не выдержит, вопьется в ее губы голодным, истосковавшимся ртом…
– Одевайся, как раньше. Акулой бизнеса ты мне нравился больше, чем альфонсом на мотоцикле.
Глава 14
– Ой, пожалеешь… – качала головой тетя Лена, наблюдая за моим суматошными гонками по квартире в поисках то туфель, то защипки для волос, то кисточки для бронзера, которую Кира успела стырить под предлогом, что «ну, я же не пользуюсь».
Конечно, я соврала. Мне было совершенно наплевать, во что именно Пол будет одет. Или раздет. Но мне не нравилось чрезмерное женское внимание, которое он получал в своем новом амплуа, куда бы не сунулся. А так – костюм приглушает яркость, не так будоражит воображение, скорее наоборот – отпугивает. Уж больно он в нем грозный и неприступный – как скала.
Впрочем, мне было не до размышлений о разных амплуа моего нового увлечения.
Я поверить не могла, что сказала ему вчера все, что сказала – на этой темной и заплеванной лестничной площадке. Как только язык повернулся такое залепить? «Хочу тебя всего!» А ведь только за полчаса до этого ходила по квартире – опустошенная, больная, обиженная… Послала его куда подальше, вспоминая как он там в бассейне с Валерией Александровной развлекается.
И вдруг, когда снова пришел, поняла, что все бесполезно – что вся моя ненависть, вся обида ни в какое сравнение не идут со счастьем от одной только мысли, что сейчас увижу его. Что ему нужна
Ведь это
И смотрел так, будто ему воздуха не хватало.
В общем, одержав решительную победу над недавними обидами, я согласилась пойти с ним на свидание. На следующий день, разумеется.
С утра я еще пыталась занять себя поисками новой работы, заполняла анкеты, копалась в нужных сайтах, обзванивала знакомых с полезными связями, бывших сокурсников по специальности… Но к обеду уже ни о чем, кроме как о виновнике своей безработицы и думать не могла. А он еще будто назло сбивал с толку – звонил несколько раз, предлагал какие-то варианты… Я, конечно, гордо отказывалась, однако по мере того, как один за другим мои собственные варианты отваливались, все больше и больше задумывалась…
К шести тридцати вечера Пол уже ждал у подъезда, хоть и договаривались на семь.
– Подождет, – твердой рукой Кира втащила меня обратно в квартиру, когда я подхватившись, уже готова была нестись его встречать.
И, действительно, ждал. Долго ждал – столько, сколько полагается, чтобы успел подумать над своим поведением. Пофилосовствовать, поскучать. Баба Шура весь подъезд успела оповестить, что «там какой-то буржуй сидит, сигару курит»…
Наконец, в семь двадцать, родственники позволили мне встать и пойти «на выход».