А сейчас я - в этом холодном каменном мешке. А те, там за дверью, ждут... Ждут: когда же он сорвется, когда застучит в дверь, когда станет умолять о пощаде? Когда станет "раскалываться" и перечислять всех, с кем был связан, кто ему помогал... вплоть до этих ребятишек? Как я сейчас ненавидел этих извергов-палачей! Одна только мысль о подобном признании всколыхнула во мне страшную злобу. Я не владел собой. Вскочил, заметался по камере, начал ее кругом ощупывать. Нет, из нее нет никакого выхода, кроме двери. Но там - они. Это конец. Они всесильны!.. Так лучше смерть, чем стать предателем. Я заскрежетал зубами от своего бессилия. Опять бросился плашмя на пол. Всё! Как сквозь туман донеслись звуки глухих шагов. Чу, затихли у двери! Лязгнула шторка глазка-шпиона: за мной наблюдают! Пусть! Не буду поворачиваться: мерзко видеть торжествующий взгляд тюремщика, этого ничтожества... Минут пять-десять шторка не падает. Сколько же можно подглядывать? Ладно, смотри, скотина! Пусть вытечет у тебя твой мерзкий глаз!.. Вдруг до меня доносится шепот: "Армер Керл (бедный парень)! Как тебе должно быть холодно!". Чувствую в шепоте неподдельное участие. Это приводит меня в еще большее бешенство. Вместо ответа рычу, извергаю грязное ругательство. Проходят еще несколько минут, шторка опустилась. Но что это? - Явственно слышу, как лязгнул запор, раз, другой... Ага: больного, немощного льва и паршивый осел считает своим долгом лягнуть! Знаем мы вас! Что ж, бей, избивай, приканчивай! Это даже лучше! Я повернулся: приму смерть лицом к лицу! Вижу: в щель приоткрывшейся двери просунулась рука, показалось плечо с погоном ефрейтора. В руке - дымящаяся сигарета! Недоверчиво встаю... - Покури, бедняга! Теплей станет! Дымящийся огонек, неожиданное человеческое участие, доверие - не побоялся открыть дверь, - не знаю, что именно, но как-то мигом растопило чувство озлобления. Я даже растерялся, взял сигарету. Через полчаса тюремщик вновь приоткрыл дверь, протянул мне полную миску густого, горячего горохового супа. О, это не тюремная баланда! Настоящий, жирный гороховый суп с мясом! Очевидно, из их солдатской кухни. - Ешь поскорее, иначе мне капут!.. Я не гестаповец, я - солдат. С фронта... после ранения... Миска жгла закоченевшие, негнущиеся пальцы. От нее шел пар. Я сунул в него лицо. Чувствуя теплоту, щекочущий вкусный запах, стал есть, обжигая рот и разбитые потрескавшиеся губы. Тепло постепенно разливалось по телу. Мне стало легче, хотя холод тряс по-прежнему. Но не об этом я думал, возвращая пустую миску. Одеревеневший, дрожащий, потерявший счет времени, я ухватился за спасительную мысль: если и здесь, в этих застенках, в этом саду китайских пыток, слуги не живут по волчьим законам своих гнусных хозяев и сочувствуют мне, "преступнику" по их понятиям, значит... значит "господа" не всесильны. Следовательно, есть надежда. Только бы не поддаться отчаянию! Надо забыть о холоде, о смерти! Остается - терпеть! Думать о том, что было, о товарищах по борьбе, об их дружбе. Еще раньше я заметил, что это придает силы...
Глава 3. "EN PASSANT PAR LA LORRAINE..." ("Проходя по Лотарингии" - франц. песенка)
"Проходя по Лотарингии в деревянных башмаках..." - поется в одной детской французской песенке. И в моем воображении вновь появляются мои друзья-спутники, наш с ними путь по этому региону. Правда, не в деревянных башмаках. По лесным звериным тропкам, стороной обходим селения, дороги. С трудом продираемся через густые, колючие заросли. Уши наши насторожены: не натолкнуться бы, не дай Бог, на человека! Друг ли, враг ли, - поди-узнай! Во всяком случае, он может оказаться для нас смертельной опасностью. Любой зверь для нас лучше. Вспоминаю песню "юных разведчиков":