Очень трудно, очень жарко работать в двойной одежде. Как и договорились, приучаем часовых к нашим частым отлучкам в уборную. Делаем вид, что у нас сильный понос. Подобное явление здесь не редкость. Видеть, как кто-то мучается животом - раз-лечение и удовольствие для часовых. Перебрасываются плоскими шутками: - Смотри, вон один опять побежал "работать"! - Да еще как! Будто тысячу чертей за ним гонится!.. - Интересно, чем они так обожрались? - Эй, Франц! Еще один мчится на подмогу! как бы ты не оглох от их духового дуэта!. - Точно, Франц! Отойди подальше, а то погибнешь во цвете лет от газовой атаки! Ха-ха-ха!.. Шутки и насмешки вскоре приедаются, часовые постепенно привыкают и перестают обращать внимание на наши частые "экскурсии". Ими овладевает привычная скука... Привезли обед. Получив баланду первыми, отходим, ставим котелки на землю и, один за другим, придерживая животы и скорчившись, трусим к уборной. Как только земляной вал скрывает меня от глаз часового, быстренько сбрасываю униформу. Поднимаю глаза и... ужас! Холодок пробегает по телу: передо мной двое незнакомых гражданских! Тьфу ты! Это же они, - преобразившийся Михаило и Николай!.. Униформы сваливаем на одну кучу. Эх, жаль моей хорошей, добротной шинели! Кучу обливаем вонючим снадобьем, посыпаем смесью перца и табака. Протираем этими же средствами свои подметки. Взмах! и мы на другой стороне каменной стены. Вокруг - никого. Вперед, каждая секунда дорога! Вбегаем в лесок. Скаутский "индейский шаг" - пятьдесят бегом, пятьдесят шагом: экономный и быстрый режим продвижения. Главное, чтобы след в след! На это сейчас всё наше внимание, хоть и хотелось помчать, лишь бы вперед да подальше... Километра через два, капаем в наши следы эфир, присыпаем порошком, и опять вперед... Останавливались раз пять, чтобы обработать следы, пока не израсходовали все наши химикалии. Продвигались по разработанному плану: вначале - на север, затем - на запад, потом на юг, туда, где должен быть Ремельфинген... Часа через три увидели шпиль знакомой колокольни... Мои спутники маскируются в зарослях на опушке, а я, подходя к селу, прикладываю к щеке платок, будто страдаю зубной болью, и этим скрываю лицо. Свернул в улицу, где дом Жерома. Только постучал в дверь, как из-за поворота послышался скрип телег: это они, наши с конвоиром! Вдруг, увидев меня, они не сумеют скрыть удивления! Куда деться? И тут приоткрывается дверь, высовывается чья-то рука и меня втягивают внутрь. Дверь захлопывается за моей спиной. Передо мной - женщина! Лицо ее смертельно бледно, по лицу текут слезы... Догадываюсь: мать Жерома! - Присядьте на пол, чтобы через окно вас не увидели! - А где Жером? - Алекс! - появляется он и бросается ко мне. Слезы... То ли от радости, то ли от страха. Скорей всего - от всего этого. Только сейчас соображаю, что я их подверг смертельной опасности... Жером помчался к мадам Эрвино за чемоданчиком. Вернулся вместе с ней: - А где остальные? - спросила она. - Ждут в лесу. А где Поль? - Он вчера сильно разодрал колено о колючую проволоку. Отец ему здорово всыпал, чтобы не шлялся по ночам. Сейчас лежит дома, никуда не выпускают... Алекс, это правда, что в него стреляли? Он хвастается, что еле увернулся от пуль... - Да, Жером, правда. Стреляли...
Жером с чемоданчиком, в котором, кроме прочего, котелки и фляжки, выходит первым. Оглядывается, подает знак. Выхожу. В арьергарде шествие замыкает девятилетний Эвжен. Успеваю заметить, как мне взмахнули платочком: это мадам Эрвино, наш благодетель и союзник, еще раз пожелала нам "Пасьянс э кураж" - "терпения и храбрости!". Минут через десять мы у опушки. Я свистнул. Никого! Свистнул погромче, и перед нами предстали Николай и Михаило. Последние прощальные объятия с ребятишками... Дорогие наши "сопротивленцы в коротких штанишках"- "les résistants en culottes courtes", - мы вам многим обязаны, прежде всего - свободой! Жаль, что не было Поля. Мы пообещали ребятишкам никогда их не забывать: при первой же возможности дадим о себе знать. Обязательно! - Мама передала вам адрес моей сестры. Ее зовут Анни Террон. Живет в Париже, на углу бульваров Сен-Дени и Севастополь... И еще пачку галет!..- сказал на прощанье Жером. Углубляясь в начавшую темнеть чащу, оглядываемся еще и еще раз, машем рукой ребятам... Наш путь на юг. Какой-то зверек шарахается из-под ног. Ну чего ты боишь-ся? Мы же - свои! И нам хочется запеть во всё горло...
Да, то было 22 августа 41-го. Сколько радости: мы вырвались на свободу! Сколько было уверенности, что долг свой ребятишкам вернем, и подаренную ими свободу окупим. Из Берлина в адреса Поля и Жерома полетели мои весточки: "Спасибо! Все живы. Всё удалось, мы боремся!"...