Повар все принимает на свой счет. Если кто-нибудь оставит на тарелке картофелину, повар готов лично запихнуть ее в глотку нарушителю. Он полон профессиональной гордости, хотя готовит так себе, а для повара это недостаток. Возможно, я как человек честный должен был так прямо и сказать, но момент показался мне не слишком подходящим. Вдобавок я мог бы схлопотать нож под ребро. Как говорит Карел ван хет Реве, “ужасно противно быть зарезанным”. Обстановка уже была довольно враждебной. Всеобщий ропот вызвал тот факт, что мы сочли общество не слишком веселым. В такой момент толковать о завышенной самооценке повара было совершенно неуместно.
Люди оглядывались на меня с состраданием: ах, бедный старик на таратайке под проливным дождем. Но я получил огромное удовольствие. Дождался проливного дождя и опробовал свою новую плащ-накидку из “Хемы
Через час, промокнув насквозь, я вернулся домой. Консьерж посмотрел на меня со злостью, так как я наследил на полу, а он обязан держать холл в чистоте. Я кивнул ему с подчеркнутой любезностью.
В подобных погодных условиях не забывайте заряжать аккумулятор. Если вы застрянете посреди пути и никто не придет вам на помощь, вы замерзнете насмерть. По воскресеньям в декабре в районе Амстердам-Север на улицах ни души. А если кто и появится, хотел бы я посмотреть, как он остановится рядом со скутмобилем старика, размахивающего руками. Вероятнее всего, просто махнет в ответ. Безопасности ради я всегда беру с собой телефон. Хотя, в сущности, не знаю, приходит ли дорожный патруль на помощь скутмобилистам.
После прогулки на скутере под дождем я заглянул к Эверту на рюмку коньяку. Выпили по три рюмки, позвонили в пиццерию, курьер принес пиццу “Четыре сезона”, которая к тому же слишком долго томилась в своей картонной коробке. Даже Маго она оказалась не по зубам. Дома у меня хватило сил лишь на то, чтобы заснуть перед телевизором.
– Вы лучше прекратите чтение. Полагаю, госпожа Бранд вас уже не слышит.
Эфье редко открывает глаза и почти ни на что уже не реагирует, так что, может быть, медсестра и права. Но я думаю, Эфье еще способна находить слабое утешение в голосе, звучащем рядом с ее кроватью, что чтение ее успокаивает. Проводя с ней по полчаса два раза в день, я могу читать вслух и включать музыку. Если это не приносит утешения и покоя ей, то мне, во всяком случае, приносит. Невозможно читать вслух и одновременно бесноваться от бессилия.
И потому я взял для чтения новую книжку: “Кошелек или жизнь”. Там идет речь о пятерых стариках из богадельни, которые совершают ограбление. Мне кажется, книжка стоящая, и герои узнаваемы. Старики. По крайней мере фильмы, книги, репортажи и газетные статьи о старых людях имеются в изобилии. Но в нашей повседневной жизни мы не замечаем особого внимания. Напротив. Нам выделяют меньше денег и уделяют меньше заботы, чем несколько лет назад.
Следующее поколение начинает понемногу задумываться о старости, вспоминая своих одиноких отцов и матерей или тех, кого уже похоронили. Нынешние шестидесятилетние, если они богаты и влиятельны, уже не согласятся гнить заживо в домах, подобных нашему.
Господин Толхёйзен ездил на автобусе в Гёзенфельд навестить сына. Для человека, которому стукнуло девяносто три, это целое событие. На обратном пути любезный шофер помог ему сесть в автобус. Старику пришлось забиться в уголок на заднем сиденье, потому что шестеро пожилых пассажиров успели занять передние места.
Поездка была долгой, через Бейлмер и Южный округ Амстердама, и господин Толхёйзен слегка порозовел, так как шофер, в качестве услуги пожилым, включил печку на двадцать три градуса. В какой-то момент Толхёйзен даже задремал.
Проснувшись, он обнаружил, что лежит, скорчившись на заднем сиденье автобуса. И лишь через некоторое время вспомнил, где находится. В автобусе было тихо и темно. Мотор не работал, и Толхёйзен был один. Автобус стоял на тихой улочке в Коог-ан-де-Зан, и все двери были закрыты. Выходя, шофер, наверное, оглянулся через плечо, но Толхёйзена в углу не заметил.
Прошло еще полчаса, прежде чем Толхёйзену удалось привлечь внимание прохожего, а потом еще четверть часа, прежде чем прибыла поднятая по тревоге полиция. За тридцать секунд они легко открыли дверь.
Разыскали шофера, и еще через двадцать минут он явился, встрепанный, в домашних тапочках. Всю дорогу домой он изображал глубокое раскаяние.
– Мне было его очень жалко, – сказал Толхёйзен, который никогда в жизни не вызывал столь повышенного интереса к своей особе.
Госпожа Трок (“Думаю, я неплохо знаю нидерландский язык”) сделала 37 ошибок в “Большом диктанте по нидерландскому языку”. Уже в первом предложении. Потом ей срочно приспичило в туалет. Она хотела захватить туда свой диктант, но Граме этому воспрепятствовал.