Сэм захлопнул дверь. Бон Чха, в платке и шоферских, подаренных мужем крагах, улыбнулась. В салоне автомобиля царила безупречная чистота. Водительское сиденье покрывала накидка с деревянными шариками – то ли для массажа, то ли для разгона крови; с полки багажника у заднего окошка приветливо махал лапкой упитанный манэки-нэко, радушный и гостеприимный котик; с салонного зеркальца свисал освежитель воздуха в образе Девы Марии. Запах давным-давно выветрился, но когда-то, согласно этикетке, освежитель благоухал сосной. Сэм частенько смеялся: «Хотите узнать мою бабушку – прокатитесь с ней в ее автомобиле».
– Твоя мама просила не говорить, но я скажу: он мне не нравится, – заявила Бон Чха.
– Он приглашал меня в Малибу.
– Малибу! – возмущенно, словно отплевываясь, зафырчала Бон Чха. – Твоя мама такая дивная и талантливая! Но мужчин выбирать совсем не умеет.
– Но Джордж говорит, во мне течет его кровь. А если я – часть Джорджа, то…
Бон Чха вовремя сообразила, что ляпнула глупость, и поспешно исправилась.
– То ты – самый восхитительный и чистокровный корейский малютка, которого я обожаю!
Они остановились на светофоре. Бон Чха потрепала внука по непокорным вихрам, чмокнула в лоб, расцеловала в румяные круглые еврейско-буддийские щеки, и Сэм проглотил ее ложь, не поморщившись.
В первую неделю июля Маркс написал Сэму, что прекращает стажировку и возвращается домой.
Услышав от Сэма о субботнем возвращении Маркса, Сэди скорчила недовольную мину.
– А ты можешь попросить его остаться в Лондоне? – спросила она.
– Не могу. Это же
– И что с того? За нее он получил должность директора по развитию. Если он собирается путаться у нас под ногами, вправе ли мы
– Не вправе.
– Мы только-только поймали рабочий ритм, – застонала Сэди.
– Маркс – чудесный парень, – заступился за друга Сэм. – Когда он приедет, он станет помогать нам.
–
Насколько она знала, кроме приятной внешности, богатства и разносторонних интересов, Маркс не обладал никакими полезными знаниями и навыками. В частной школе «Кроссроудс», где она училась в старших классах, половина мальчишек были точно такими же Марксами.
– Во всем, до чего у нас самих не доходят руки, – с жаром заверил ее Сэм. – Вот увидишь. Сбросим на него все житейские хлопоты. В решении бытовых проблем Марксу цены нет.
Вопрос был закрыт, и Сэди вернулась к работе, которая, надо признать, шла полным ходом.
Они уже придумали облик своего еще не названного дитяти, а Сэм подобрал малютке одежду: спускавшуюся до колен отцовскую футболку, больше напоминавшую платье, и деревянные сандалики. Раздумывая над прической, они сошлись во мнении, что стрижка «под горшок» – красивая и практичная – подойдет малышу идеально. Ее несколько средневековый и воинственный стиль обещал великолепно вписаться в задуманный ими сложный и многоуровневый игровой мир, вдохновленный пейзажами Хокусая.
Определившись с внешним видом, Сэди приступила к оттачиванию движений крохи. Она хотела, чтобы дитя на экране двигалось стремительно и несколько неуклюже, словно утенок, поспешающий за матерью. В дизайнерской документации они написали: «Движения ребенка порывисты и непредсказуемы, как у существа, которое ни разу не испытывало боли или не сталкивалось с ней». Ох уж эти дизайнеры! Ох уж эти сказочники!
Над ребячьей походкой Сэди билась несколько дней, и результат получился ошеломляющий. Дитя, быстро-быстро перебирая крохотными ножками, семенило, оставляя на песке легкие птичьи следы. Это потрясало, но настоящий прорыв Сэди совершила, когда запрограммировала малютку слегка кособочиться при ходьбе и чуть-чуть заваливаться то влево, то вправо, невзирая на заданную игроком прямолинейную траекторию.
– Круто, – одобрительно сказал Сэм и покружил дитя на экране компьютера. – Постой… Да это же я! Это я так хожу!
– Ничего подобного, – возразила Сэди.
– По резвости мне с этим дитем не тягаться, но, когда я кидаюсь вперед, меня точно так же заносит в сторону. В старшей школе один дегенерат обозвал мою походку «аллюром Сэма».