Джею вспомнились вечерние молитвы в Ламбете и вера его покойной жены, он подумал о хозяйке постоялого двора, которая убеждала его, что эти люди — просто животные. Он яростно потряс головой, не в силах разобраться в противоречиях. Он стащил с себя сапоги и забрался в шалаш, построенный девочкой.
Внутри она сложила из листьев две постели. Постели оказались мягкими и ароматными. Одежда Джея была аккуратно разложена на одной куче листьев, сверху лежал его походный плащ. Джей завернулся в уютно и знакомо пахнущую шерсть и заснул еще до того, как она забралась внутрь шалаша.
Почти месяц Джей вместе с индейской девочкой провели в шалаше, построенном ею. Каждый день с утра они садились в каноэ и уходили все дальше и дальше. Потом она причаливала и ловила рыбу или ставила ловушки на птиц, пока Джей исследовал лес и находил все новые и новые сеянцы среди весеннего подроста. В свете заходящего солнца они дружно гребли назад к дому, к своему маленькому лагерю. Джей возился со своей коллекцией, а она, готовя ужин, ощипывала птицу или чистила рыбу.
Время приобрело мощное сказочное качество. Между ними возникли отношения, не похожие ни на что. Скорбящий мужчина и молчаливая девочка день за днем работали бок о бок, и между ними возникла связь, которая становилась все крепче, не нуждаясь в словах.
Джея целиком поглотило одно из величайших удовольствий, которое только может быть даровано человеку, — открывать новую страну, страну, совершенно ему незнакомую. А девочка, избавленная от условностей и опасностей Джеймстауна, демонстрировала все свое умение жить в лесу, действовала по правилам и законам своего народа, впервые избавленная от критически настроенных белых, наблюдающих за каждым ее шагом, порицающих и осуждающих все, что бы она ни делала. Вместо этого рядом с ней был только один человек, который улыбался доброй улыбкой и позволял ей учить его, как жить среди деревьев.
Они никогда не обменивались словами. Джей разговаривал с ней так же, как он разговаривал со своими маленькими растеньицами на грядке, которую она сделала для него — просто ради удовольствия слышать свой собственный голос и для того, чтобы сохранить ощущение того, что между ними существует связь. Иногда она кивала и улыбалась ему, или тихонько мычала в знак согласия, или смеялась, но никогда не говорила ни слова, ни на своем, ни на его языке. И в конце концов Джей поверил, что судья был прав и что она немая.
Он хотел помочь ей заговорить. Он хотел научить ее английскому языку. Он не мог себе представить, как она выживает в Джеймстауне, где с ней разговаривали на языке угрожающих взмахов руки и подзатыльников. Он показывал на дерево и произносил «сосна», он показывал ей лист и произносил «лист». Но она только улыбалась и отказывалась повторять слова, которые он говорил ей.
— Ты должна научиться говорить на английском языке, — старался убедить ее он. — Как ты можешь жить, не понимая ничего из того, что тебе говорят?
Девочка качала головой и склонялась над своей работой. Она сгибала упругие зеленые прутья и плела из них какую-то сетку. Под его взглядом она завязала последний узел и подняла готовую работу, чтобы показать Джею. Он был настолько невежествен, что не мог даже догадаться, что именно она сделала. А она очень гордо улыбалась.
Она положила свое хитроумное изделие на землю и отступила на пару шагов. Она упала на четвереньки, изогнула спину и поползла к сетке, вытянув руки перед собой, изогнув ладони как клювы и хлопая ими. Сразу стало понятно, что она — лобстер.
Джей засмеялся.
— Лобстер! — сказал он. — Скажи «лобстер»!
Она откинула волосы, там, где они слева падали на лицо, и потрясла головой в знак отрицания. Она изобразила поглощение пищи, как будто хотела сказать «Нет. Есть лобстера».
Джей показал на ловушку.
— Ты что, сделала ловушку для лобстеров?
Она кивнула и поставила ее в каноэ, приготовив все для того, чтобы установить ее на рассвете следующего дня, когда они отправятся в свой ежедневный поход.
— Но ты должна научиться говорить, — настаивал Джей. — Что ты будешь делать, когда я уеду назад, в Англию? А если твою маму снова посадят в тюрьму?
Она покачала головой, отказываясь понимать его. Потом вытащила прутик из костра и пошла к реке. Джей замолчал, уважая ритуал пускания табака по воде, который повторялся на рассвете и в сумерках и которым она отмечала переход от дня к ночи и обратно к дню.
Он забрался в шалаш и притворился, что спит, для того чтобы она могла тоже забраться внутрь и лечь спать рядом с ним, не испытывая страха. Это был его собственный ритуал, придуманный для того, чтобы уберечь их обоих от его растущего влечения к ней.