Пока спускался с дерева и искал лежку поближе к отдыхающим, они закончили ужин, попрятали съестное обратно в мешки и теперь полулежа переговаривались. Было видно, что чувствуют они себя уверенно и расслаблено, разговор шел не спешно, и едва слышно. Охранявший же пленника абориген лишь однажды подошел к отдыхающим и быстро перекусив снова поднялся на ноги, он явно не был расположен расслабляться. Все больше ходил по поляне, останавливался подолгу, высматривая что-то в лесу, от чего мне приходилось подолгу замирать и полностью прятаться под приглянувшейся корягой, каждый раз, как такая остановка происходила с моей стороны.
По изредка доносящимся до меня отрывкам разговора стало понятно, что язык говоривших мне не знаком, ни единого слова понять не удалось. Судя же по интонациям, разговор велся о чем-то не сильно важном, но насколько можно доверять интонациям? Во многих языках интонации, если что-то и значат, могут подразумевать абсолютно различное. Только из того, что изредка то один, то другой в разговоре смотрели в сторону пленника, можно было предположить обсуждение как раз его. Пленник, кстати, привязанный к дереву так, что даже перетаптываться с ноги на ногу было затруднительно, подтянутый к ветке за руки, стоять он мог только, вытянувшись по весь рост, вел себя смирно. Ворчать прекратил и лишь пыхтел, недобро поглядывая на остальных.
Спустя полчаса разговор, судя по всему, подошел к некоему завершению и один из отдыхающих, надев на голову шлем с длинным плюмажем, поднялся и направился к пленнику. Второй же положил под голову свернутый плащ улегся спать.
Воин направился к пленнику не напрямую, а сделал крюк до дозорного. После короткого разговора тот прекратил свое бдение и направился к отдыхающему, где, не теряя времени, последовал примеру и улегся рядом. Смена караула. Интересно, а как часто они сменяются? Вопрос не праздный, мой желудок настаивал на том, что позаимствовать одну из сумок с припасами будет очень и очень правильным продолжением. Не красиво конечно и кто знает, к каким в будущем последствиям кража может привести, но желудок уверенно утверждал: "Бери пока спят и вали по-тихому, не обеднеют!". В чем-то я был с ним согласен, только хотелось еще разобраться с пленником. Не то чтобы я решил избавить мир от скверны, но уж больно заинтересовало меня то, что новый караульные не стал наматывать круги по поляне, а направившись к привязанному бородачу завязал с тем разговор. И разговор явно был не дружеской беседой. Караульный что-то говорил, тихо, но как мне показалось с угрозой в голосе. Изредка пленный отвечал, причем говорил он на языке высоких аборигенов с явным акцентом. Смысла слов я не понимал, но отдельные повторяющиеся слова он коверкал так, что вопрошающему приходилось переспрашивать, иногда стимулируя пленного зуботычинами. На которые правда тот реагировал вяло, видно было что мужик он хоть и не высокий, но крепкий и сильный, подозреваю, что если бы не прочные веревки и двое спящих охранников, которым вскочить и помочь коллеге, раз плюнуть, то свернуть в бараний рог собеседника не просто очень хочется, но и запросто.
А самое главное, пленный ругался, и не абы как, а на русском. После каждого тычка охранника от него следовали краткие и не замысловатые, но вполне понятные и такие родные ругательства. Выговор был оригинальный, слова получались рубленные и однотипные, но было понятно, с языком он знаком. А раз ругательства он произносит именно на нем, то очень вероятно, что язык ему знаком хорошо, возможно даже родной. Этот вывод и определил все мои дальнейшие действия.
Я твердо решил. Пленника надо вызволять. Не знаю, как поведут себя охранники, выйди я к ним для разговора, но вот с ним у меня проблема коммуникации стоять не будет. Даже если из русских слов он знает только ругань, то все равно велик шанс, что приведет меня туда, где он их нахватался.