Как обычно, он даже не повернул головы на ее голос. Не слышит? Не понимает? Не узнает? Его худые теперь руки безвольно лежали на подлокотниках кресла, лицо было спокойно.
Людмилу отвлекли знакомые звуки из плетеной колыбельки, что стояла возле кадки с апельсиновым деревцем. Легкое сопение, потом кряхтенье, потом колыбелька закачалась, и оттуда послышался требовательный рев.
– Иду, мое солнышко! – заворковала Людмила.
Крошечная девочка в колыбельке потянулась и поглядела на маму зелеными глазами. Надо лбом смешно топорщился золотистый чубчик.
Людмила села кормить тут же, на террасе. Пришла Мария, держа в руках миску, где смешивала соус для рыбы.
– Маленькая принцесса Лукреция вела себя хорошо, – сказала она, – не плакала.
– Не называй ее принцессой, – как всегда, возразила Людмила, – она обычная девочка… И не Лукреция, а Лукерья, Луша…
– Луча, – повторила Мария. – Луча…
Малышка наелась. Людмила подержала ее вертикально, потом встала и подошла к отцу.
– Смотри, это дедушка.
Малышка завизжала и протянула крошечные кулачки к неподвижному лицу. И лицо это вдруг раскололось, как будто разбили гипсовую маску, губы дрогнули и сложились в неуверенную улыбку.
– Э-о-и о-и… – проговорил отец непослушными губами, и Людмила тотчас поняла, что это значит «Девочки мои!».
– Матерь Божья! – Мария выронила миску, и соус расплескался по терракотовым плиткам террасы. – Сеньор заговорил!