Читаем Жабы и гадюки. Документально-фантастический роман о политической жизни и пути к просветлению в тридцати трёх коэнах полностью

Мечты мои начали сбываться с позиции мага и религиозного деятеля. Однако я тогда ещё не знал, что мне действительно предстоит подвизаться во всех сферах человеческой деятельности, но лишь для того, чтобы в каждой стать неудачником. Я был главарём секты зороастрийцев города Сыктывкара и одним из самых популярных, невзирая на молодость, зороастрийских магов в СНГ. Мне пророчили великое будущее первосвященника евразийских огнепоклонников. Я должен был получить вторую инициацию, для чего меня отправляли в Иран. После я занял бы место у огненного алтаря в Москве или в Новосибирске. Наша конфессия тогда росла и ширилась, как лесной пожар. Перспективы были.

Но всё пошло прахом. Некоторые говорят, что причиной катастрофы стал отъезд главного московского мага, который внезапно эмигрировал в Испанию, прихватив с собой весь зороастрийский общак, всю кассу, собранную для строительства Храма Священного Огня (сокращённо – ХСО). Мага этого потом так и не нашли. И некоторые иные говорят, что он никуда не отъезжал и не похищал кассу, но, напротив, сам был похищен и убит, и закопан где-то в лесу, почему-то под Шереметьево, а кассу забрали то ли конкуренты из неортодоксальной ветви зороастризма, то ли просто бандиты.

Мне тогда было уже всё равно. Всё равно, кто похитил кассу и построят в Москве ХСО, и будет ли на просторах Евразии официальной религией учение Заратустры, которого на самом деле звали Зрадашт. Потому что сердце моё было похищено в городе Сыктывкаре семнадцатилетней якутянкой.

Она прибилась к нашему обществу двадцать второй девушкой-зороастрийкой. И, едва увидев её, я позабыл все свои обеты, оставил служение священному огню, запятнал белые одежды непорочного мага всеми и всяческими исходящими из наших тел липкими жидкостями. Братья и сёстры не изгнали меня с позором, но смотрели в мою сторону с сожалением. И я нашёл в себе силы, я ушёл сам, я думал, что теперь буду жить со своей якутянкой.

Но якутянка меня оставила, как только я перестал быть белым магом, главным священником зороастризма в городе Сыктывкаре. Назначили нового мага. И моя якутянка стала смотреть на него такими же яростными глазами, которые ранее свели меня с ума и сбили с чистой дороги. Я не хотел видеть того, что будет твориться дальше. На шумном поезде я вырвался из Сыктывкара.

11

Я не стал возвращаться в Карачаево-Черкесию. Когда я ушёл в зороастрийцы, бросив истфак МГУ, отец на меня рассердился. Масла в огонь подливала мачеха: Эрманарих, говорила она отцу, бесполезный, никчемный неудачник, не будет с него никакого толка, забудь про него. Смотри, какие у нас (у меня) другие прекрасные дети. Черкес и черкешенка. Умные и красивые, как помидор и черешенка. Отец сдался. Возвращаться в Карачаево-Черкесию мне было незачем. Некуда мне было возвращаться.

В Москве меня тоже никто не ждал. История моего падения не прибавила мне заслуг, но даже не это главное. Вся наша московская зороастрийская церковь была в полном раздрае из-за исчезновения верховного мага. И кассы. Главным образом, кассы. А тут ещё и Дугин с Джемалем поссорились, разошлись по разные стороны евразийского дискурса.

Был у меня один знакомый зороастриец в городе Петербурге, звали его Марат, он был не только единоверец, но даже отчасти земляк. Его родители были родом из Кабардино-Балкарии, а сам Марат был еврей. Очень порядочный человек. В тяжёлой обстановке он один протянул мне руку помощи и подставил своё плечо. Он обещал меня как-то устроить. И я отправился в Петербург.

Так я оказался в культурной и криминальной столице Евразии, в городе вечных дождей и болот, на моей настоящей, единственно любимой сырой и слякотной родине, родине моего ума, моего духа и моего сердца. Скоро я почти совсем забыл и Сыктывкар, и Карачаево-Черкесию, а ещё через несколько лет всех простил.

12

Именно Марат познакомил меня с Иваном Шимодой. Мы почти перестали общаться с Маратом. Встретились случайно. В недавно открывшемся авестийском кафе, где подавали жареную на открытом огне баранину по древнему авестийскому рецепту; на самом деле, обыкновенный шашлык. Зато из баранины. Мало где умеют делать шашлык из баранины. Здесь, на севере, делают шашлык из свинины. Даже из куры делают шашлык. Это кощунство. Шашлык может быть только из баранины. Делайте из куры свою шаверму. Но не трогайте шашлык. Должно же быть хоть что-то святое!

Вот примерно об этом мы и разговорились с Маратом, употребляя жареную баранину с большого плоского блюда, украшенного звериным орнаментом. Марат полностью разочаровался в зороастризме. Он был из тех, кто, покинув движение, отзывается о нём негативно. Марат называл нашу общину «сектой», наших магов называл оскорбительной кличкой «гуру», утверждал цинично, что всё это был только бизнес, чужой бизнес. А надо делать свой. Потому что нет никакого Ахурамазды, и Манью нет, никого нет. Есть только деньги.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Зулейха открывает глаза
Зулейха открывает глаза

Гузель Яхина родилась и выросла в Казани, окончила факультет иностранных языков, учится на сценарном факультете Московской школы кино. Публиковалась в журналах «Нева», «Сибирские огни», «Октябрь».Роман «Зулейха открывает глаза» начинается зимой 1930 года в глухой татарской деревне. Крестьянку Зулейху вместе с сотнями других переселенцев отправляют в вагоне-теплушке по извечному каторжному маршруту в Сибирь.Дремучие крестьяне и ленинградские интеллигенты, деклассированный элемент и уголовники, мусульмане и христиане, язычники и атеисты, русские, татары, немцы, чуваши – все встретятся на берегах Ангары, ежедневно отстаивая у тайги и безжалостного государства свое право на жизнь.Всем раскулаченным и переселенным посвящается.

Гузель Шамилевна Яхина

Современная русская и зарубежная проза
Дети мои
Дети мои

"Дети мои" – новый роман Гузель Яхиной, самой яркой дебютантки в истории российской литературы новейшего времени, лауреата премий "Большая книга" и "Ясная Поляна" за бестселлер "Зулейха открывает глаза".Поволжье, 1920–1930-е годы. Якоб Бах – российский немец, учитель в колонии Гнаденталь. Он давно отвернулся от мира, растит единственную дочь Анче на уединенном хуторе и пишет волшебные сказки, которые чудесным и трагическим образом воплощаются в реальность."В первом романе, стремительно прославившемся и через год после дебюта жившем уже в тридцати переводах и на верху мировых литературных премий, Гузель Яхина швырнула нас в Сибирь и при этом показала татарщину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. А теперь она погружает читателя в холодную волжскую воду, в волглый мох и торф, в зыбь и слизь, в Этель−Булгу−Су, и ее «мысль народная», как Волга, глубока, и она прощупывает неметчину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. В сюжете вообще-то на первом плане любовь, смерть, и история, и политика, и война, и творчество…" Елена Костюкович

Гузель Шамилевна Яхина

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Проза прочее