Религиозный опыт и психотерапевтический поиск души, истинного Я соприкасаются с такими психическими сферами, где все пределы и границы растворяются в переживании чего-то непостижимого и невыразимого. Путь туда идет через интеграцию тени и вытесненных психических содержаний, через воссоединение со всем тем, от чего в ходе жизни человек избавлялся как от неполноценного, плохого, угрожающего. Обрист считает, что ключевое понятие нового сознания – это
Психотерапия может подготавливать почву для религиозного опыта или идти параллельно нему. Тропа в новое измерение, ворота и «царский путь» в бессознательное – это наши сновидения, «забытый язык Божий», а кроме того, образы бессознательного, архетипические персонажи сказок и мифов или трансперсональные телесные переживания Самости. Нам нужно прийти к целостному пониманию, соединяющему позицию Фрейда (бессознательное является «чуланом, полным хлама») и Юнга (бессознательное является архетипической сокровищницей, в которой хранится наиценнейшее в человеке – его религиозность и творческая фантазия). Хиллман использует экологическое понятие переработки и вторичного использования (recycling), чтобы проиллюстрировать, как в «контейнере» психотерапии и пасторской работы восстанавливается ценность того, что якобы ненужно и отвергнуто. Он напоминает, что «гнилая капуста тоже удобряет», что в так называемой неполноценности скрыт творческий потенциал. Такая смена установки сознания проявляется, прежде всего, в признании большей ценности духовности и в ином отношении ко всему, с чем человек встречается в жизни.
Ориентированность на «здесь-и-сейчас» как на единственную реальность особенно отчетливо проявляется в подлинности терапевтических отношений. Она приближает нас к пониманию значения «моментального взгляда», «вечного сейчас», которые мистики считали единственной «подлинной» реальности. И тогда чувство вины, связанное с прошлым, и страхи или честолюбивые планы и цели, связанные с иллюзорным будущим, утрачивают свою высокую значимость. Действительны лишь актуальная ситуация и шансы на новое целостное отношение к ней во всей ее целостности, включающее инсайт, чувства и телесные ощущения. Однако мы, помогающие профессионалы, действуем под эгидой «теологии освобождения», мы не «проповедуем» поддерживаемые нами ценности и не являемся миссионерами, а стараемся, чтобы наши слова не расходились с делами. Мы прикладываем усилия к тому, чтобы все время быть аутентичными, применяя гибкий, «операциональный подход к правилу абстиненции» (Кремериус) или «выборочную экспрессию» (Хайгл-Эверс и Хайгл), вместо того чтобы вести себя как просветленный гуру.
С изрядной долей сарказма Бухер пишет об эксцессах «новой религиозности», о рыночной духовности, которая предлагает «удобно устроиться на одеяле под убаюкивающие звуки музыки, расширяющей сознание» (Bucher, 1992). Такое рыночное предложение дешевой и поверхностной духовности особенно характерно для движения Нью-Эйдж. Поэтому мы, как профессионалы, вновь и вновь оказываемся перед задачей поиска нашей собственной позиции по отношению к смыслу и бессмысленности трансперсональных феноменов. «Так что именно психотерапевты никак не могут обойти вопросы мировоззрения… Психотерапевтическая деятельность подразумевает способность быть открытым неопределенности. Человеку, много раз натыкавшемуся на „несомненное“, как корабль на рифы, необходимо научиться выдерживать неизвестность, чтобы его развитие продолжилось» (Benedetti, 1969).