Док снова обработал его руку, состояние которой не улучшилось. И в это прекрасное солнечное утро, с небом над головой, таким голубым и полным счастливых, хлопающих крыльями амрсов, с Ахмулом, ворочающимся позади и поднимающимся вверх при помощи странных, нечеловеческих движений, Джексон чувствовал – боль в руке отозвалась болью во всем теле, в шее и даже где-то в голове. Оказавшись наверху, он отвернулся от двери, уселся на первую ступеньку к Предмету спиной, прислонился к его теплому металлу, устроил покойно голову и стал греться на солнце. Свои руки, больную и здоровую, он уложил рядышком на коленях.
Посидев так немного, он завел с дверью ленивый разговор.
– Знаешь, дверь, вчера вечером и сегодня ночью я очень много времени провел, пытаясь стать тобой.
Дверь ответила:
– Уааэннмееннне. Уэээааа двэээхрр ууэээаасяяя ооллльоо-лльяяя… – ну и так далее.
– И ничего из этого не вышло. Человек не может стать дверью. Он может притворяться, что он дверь – сказав самому себе "Я дверь". Но у человека нет петель. Правильным будет сказать, что у него нет таких петель, которые есть у дверей. И человек тем более не может стать такой дверью, как ты, потому что у него есть ручки.
– …фффууиииссыыы ббеееууудд уууннныыыэээнннныыы, – сказала дверь.
– И тогда я вот что подумал, дверь, – продолжал Джексон, не обращая внимания на то, что дверь затянула свою шарманку по новой.
– Эй! Ты мне это говоришь? – сварливо спросил его снизу Ахмул.
– Нет.
– Фффуусссее ииныыррее ыыысссннееыыы вввоооомммыыы… – урчала дверь.
– И тогда я подумал, что если человек не может стать дверью, то может быть дверь сможет стать человеком? Мне кажется ты знаешь, так это или нет. Ты ведь глупая, дверь. Ты можешь видеть разницу между существами моего рода и амрсами. Амрсов ты не подпускаешь к себе, из чего можно догадаться, что таких как я ты должна допускать внутрь. Ведь даже ученый-амрс об этом догадался. И их Первый об этом догадался, следовательно это так и есть. Но ты не пускаешь меня внутрь. Ты не прогоняешь меня, но и не пускаешь внутрь. И ты не прогоняешь Ахмула тоже, а это ошибка. Нет, сомневаться не в чем – ты глупа. Поэтому, мне нужно было придумать, как заставить себя думать так же, как думает глупая дверь, которая считает себя человеком.
– Уааэннмееннне. Уэээааа двэээхрр ууэээаасяяя…
Джексон повернул голову и посмотрел вниз, как будто невзначай и так небрежно, как только мог, хотя любой, у кого рука болит вот так, что отдает в голову, небрежным такое движение вовсе бы не посчитал. Такой человек вообще бы головой двигать не стал.
Через несколько ступенек под ним сидел Ахмул и смотрел на него. Это занятие было Ахмулу привычным и знакомым. Он знал, что если лечь на лестницу спиной, откинуть голову и плечи назад, то можно будет следить так за человеком у двери шиворот-навыворот сколько угодно и не нужно будет придерживать пальцами веки и кожу спадающую на глаза.
– Я люблю тебя, – сказал ему Джексон.
– Ты противный, – не задумываясь ответил ему Ахмул.
– Так значит вот что я говорю, дверь – ты глупая. Но у тебя есть уши и ты можешь чувствовать и, мне так кажется, видеть. Не можешь ты только нормально говорить.
– Ооллльоо-лльяяя ллюуууэээее.
– А вопрос вот в чем, дверь. Если ты не хочешь пустить внутрь меня, и если ты не хочешь пускать внутрь амрсов, то
Солнце поднималось выше, и снова становилось жарко. Джексон утер с лица пот.
Внизу тощий амрс сходил с ума от любопытства. Он приложил руки к клюву рупором и заорал:
– Ахмул! Что он там делает?
– Ничего.
– Тогда почему дверь замолчала?
Джексон вздохнул глубоко и осторожно. Потом повернулся кругом и посмотрел на дверь, как можно крепче вцепившись в верхнюю ступеньку своей здоровой рукой и, насколько это было возможно, больной. Падать вниз было еще рано.
– Ты, тупая дверь! – тихо сказал он. – И это еще не все, что я могу придумать. Это только самое начало.
Чуть ниже под ним Ахмул тоже повернулся и взялся за лестницу по-другому. Забыв наверно, что в таком положении без помощи рук он уже не может так хорошо видеть.