— Подождите! — сказал врач. — Если дать ей пить, она проснется.
— Я устала. Я хочу пить, — повторила Лана.
Роберт решительно вышел из палаты.
— О’кей, — сказал Лане врач. — Расслабься. Отдыхай.
Лицо Ланы стало расслабляться и приобретать свой привычный абрис телезвезды.
— Док, — сказала она вдруг тихо и своим собственным голосом. — Он здесь? Мне кажется, я слышала его голос.
Врач заговорщически улыбнулся Марку и Анне и спросил у спящей Ланы невинным тоном:
— Чей голос, Лана?
— Хьюга, агента ФБР.
— Да, он здесь. Но он ушел принести тебе пить. А как ты узнала его голос?
— Не строй из себя дурака, док. — Лана улыбнулась во сне своей знаменитой улыбкой телемадонны. — Я тебе на каждом сеансе говорю, что влюбилась в него по уши. Еще там, в Катскильских горах…
Дверь открылась, Роберт Хьюг вошел с бутылкой кока-колы и керамической кружкой «I love N.Y.». И с недоумением посмотрел на воззрившихся на него Марка и Анну. Потом осмотрел себя и спросил у Марка:
— Что-то не так?
— О’кей, Лана, на счете «три» ты просыпаешься! — деловито сказал Лане врач и скомандовал: — Раз! Два! Три! Ты проснулась!
Лана открыла глаза.
Прямо перед ней стоял Хьюг все с тем же недоумением на крупном лице скандинава.
Лана зарделась, как влюбленная шестиклассница, даже уши у нее заалели.
— Док, — произнесла она слабым тоном. — Развяжите меня. Пожалуйста!
— А ты будешь себя хорошо вести?
— Буду.
— Ты не будешь кусаться, драться, ломать мебель и поднимать новое восстание?
— Не буду.
— Обещаешь?
— Клянусь.
Доктор вопросительно глянул на Хьюга. Тот кивнул. Доктор отстегнул широкие кожаные ремни, которыми Лана была привязана к кровати. Роберт налил ей кока-колу в кружку «I love N.Y.». Лана села и спросила у Анны:
— Я выгляжу ужасно, да?
— Вы выглядите отлично, — ответила та.
— Тут нет ни одного зеркала, это античеловечно! — жеманно сказала Лана и взяла кружку из рук Роберта. По ее прекрасному лицу еще блуждали остатки сна. Но по мере того как она пила коку — большими, емкими глотками, — заспанность стала исчезать с ее щек, плечи развернулись, фигура вновь ожесточилась, и вдруг она резким жестом, наотмашь, как булавой, саданула врача этой кружкой по лицу с такой силой, что тот опрокинулся на пол, обливаясь кровью. А Лана рывком вскочила с кровати, в два прыжка оказалась у окна, схватила стоявшее под окном кресло и с такой нечеловеческой силой грохнула этим креслом по окну, что оно разлетелось вдребезги.
Анна испуганно выскочила из палаты, а Марк и Роберт бросились к Лане, но она, стоя на подоконнике, пяткой лягнула Марка так, что он отлетел к противоположной стене, и тут же замахнулась на Роберта поломанным креслом. Этот удар мог проломить Роберту череп, но Лана вдруг встретилась взглядом с глазами Роберта, и… ее рука замерла, зависла, плечи обмякли, и лицо вновь стало принимать свое женское выражение. Выронив кресло, она упала Роберту в руки.
— Укол! Снотворное! — жалобно попросила она. — Боже, со мной что-то ужасное… Я не могу с этим справиться… Господи, пусть мне сделают укол, или я убью себя, вас…
Анна вбежала в палату с санитарами, медсестрой и коробкой со шприцами. Санитары, дюжие, как самбисты, метнулись к Лане, но Роберт заслонил ее своим телом.
— Нет! Стоп!
— Укол! Укол! — Лана сама протянула медсестре свой локоть.
Медсестра профессионально резким ударом всадила иглу. Через минуту, засыпая на койке, Лана тихо сказала:
— Роберт, я не знаю, что со мной. Я схожу с ума. Но я хочу, чтоб ты знал: я нормальная женщина. Пока еще… Помоги мне, пожалуйста!..
По ее лицу было видно, что, произнеся последний звук, она провалилась в сон.
16