Комбат крякнул, сказал Загребскому, что пойдёт покурить, на ходу буркнул Василию: «Пишите», и вышел. Командиры взводов перешёптывались.
— Вася, точно бой? — осторожно спросил один из них.
— Да. Или очень сильный артобстрел. Откуда мне знать…
— Ну это же ты! Откуда нам знать, откуда ты знаешь…
— Это что за балаган, чёрт возьми? — не выдержал Загребский.
— Вы бы с «чёртом» поосторожнее, товарищ политрук, — посоветовал ему один из взводных. А другой сказал, что это у них традиция — шутить шутки перед боем.
…Была уже глухая ночь, когда Загребский опять пришёл во взвод Одинокова. Тот, вскипятив на спиртовке воду, заваривал чай. Предложил политруку.
— Василий, мне немного неудобно, — сказал Загребский, осторожно берясь промёрзшей рукой за горячую кружку. — Я знаю, ваши бойцы дерутся хорошо. Но и вы поймите: приём в партию, в общем, требует соблюдения некоторых правил.
— Бросьте, Иван Степанович, — отмахнулся Василий. — Мои парни, если по правде, не так уж рвутся в члены ВКП(б). Лучше объясните, что за спешка. Зачем был нужен этот блиц-приём?
— Да просто рядовой состав Коммунистического полка в большинстве партийно-комсомольский, а командиры беспартийные. То есть в обществе партия — руководящая и направляющая сила, а у нас — коммунисты в подчинении. Вот, исправили перекос.
— Эх, формалисты, — усмехнулся Василий. — Хотя… Может, и правильно. Если всех обилетить, произойдёт полное слияние партии и народа. И уж тогда-то мы немцам покажем, где раки… Кстати, вы заметили, немчура совсем не готова к зиме. Эти их демисезонные шинели, смех один. Перчаточки нитяные… Опять же морозостойких ГСМ у них нет. А у нас — красота: полушубки, тёплые шапки, меховые варежки, хороший бензин и лошади. Лично я ожидаю крутого поворота.
— А вот я хочу спросить, — мялся Загребский. — Мы давно знакомы, Василий. Но здесь о вас говорят что-то странное. Комбат Страхов сказал … Нет, не то, что с вами надо быть осторожным, но намекнул, я не понял, на что.
— А-а-а, Страхов… Это я вам расскажу. На вторую неделю, как меня прислали к нему в батальон, выбили нас из деревни. Комбат приказал отбить. Я не оспаривал приказа, нет. Но на штабном совещании сказал, что потери будут велики. Он меня оставил после совещания, стал песочить: дескать, война и т. д. А я сгоряча возьми да и перечисли ему тех, кто завтра погибнет — из офицеров, что были на совещании. Он посмотрел на меня, как на идиота. Я по фамилиям знал немногих, так, по должностям ему назвал.
— Как это?
— А так. В общем, погибли как раз те, кого я назвал. С тех пор он осторожничает.
— Позвольте… Но это же мистика.
— Мистика, — согласился Василий. — А что делать? Если сходится?
— И раненых угадываете?
— Нет, раненых нет.
— А что ещё можете предсказать?
— А вам этого мало?..
В блиндаж попросился старший сержант Сыров:
— Товарищ взводный! Похоже, в Яхроме немцы.
Они вышли на мороз. В темнотище, кроме вспышек, ничего не было видно, но, судя по гулу танковых моторов, крикам и стрельбе, события и впрямь разворачивались в самой Яхроме.
Василий давно понял, что «высшее зрение», иногда позволяющее ему как бы подниматься над полями, лесами и деяниями человеческими, открывая невообразимое по объёму знание о происходящем едва ли не во всём вещном мире, на самом деле — не его «зрение». Он, если пытался
Рядом с командирами дышали невидимые бойцы. Сыров прикрикнул на кого-то, запретив курить.
— Если возьмут ещё и Дмитров, откроется им прямая дорога к нашей русской святыне, дорога на Сергиев Посад, — прошелестел боец Петров.
— Загорск, — поправил Василий.
— Нельзя их туда пустить. Нельзя… Я, товарищ лейтенант, умру, а не пущу.
Вася вздохнул в темноте, наклонился к нему, похлопал по рукавице:
— Да, Петров… Да… Вы — их не пустите…
«Враг не так силён, как изображают его некоторые перепуганные интеллигентики. Не так страшен чёрт, как его малюют. Кто может отрицать, что наша Красная Армия не раз обращала в паническое бегство хвалёные немецкие войска?»