…По улице идёт немецкий солдат. Он только что ограбил чей-то дом. Из его карманов торчат серебряные ложечки и дамская кофта. От него разит шнапсом. Этот мерзавец убил раненого русского. Он весело насвистывает «Ах, майн Пупхен». И вот перед ним ломать шапку? Перед его начальником обер-лейтенантом, двуногим зверем, который пытает арестованных? Перед всей окаянной немчурой?
Они наводят револьверы: «Снимай шапку, не то застрелю!» Потом они умилённо пишут в своих газетах: «Русские приветствуют немцев, обнажая головы». Им мало убить — они хотят ещё унизить.
Они не знают русской души. Мы всё им припомним. Мы им припомним не только разрушенные города, мы им припомним и нашу смертельную обиду. Шапками они не отделаются — придётся им расплачиваться головой.
ЛОНДОН, 24 ноября. (ТАСС). Как передаёт агентство Рейтер, Гитлер, несомненно, оказывает сильное давление на Петэна и пред’явил ему требования о том, чтобы французские морские базы в Африке и французский флот были предоставлены в распоряжение стран оси, а также чтобы был отстранён Вейган… Основная угроза Гитлера но отношению к Петэну состоит в том, что, если он не уступит, он не получит обратно столицы, — где он так хочет снова обосноваться, а вся Франция будет оккупирована германскими войсками. Корреспондент в заключение пишет, что нет никаких оснований полагать, что в Северную Африку прибыло сколько-нибудь крупное количество германских войск.
…Вечером 29 ноября, воспользовавшись слабой обороной моста через канал «Москва — Волга», танковая часть противника захватила мост в районе Яхрома и прорвалась за канал. Здесь она была остановлена подошедшими передовыми частями 1-й Ударной армии и после напряжённого боя отброшена обратно за канал…
Глава девятнадцатая
Василий, обнажив голову, стоял на площадке перед небольшой каменной церковью, окружённой изящной каменной оградкой с железными воротами. Сейчас ворота были распахнуты, церковный дворик и площадь заполнены людьми. Здесь же рядами лежали погибшие за последние дни воины и мирные жители села. Священник с дьяком вели поминовение усопших.
— Всю ночь служба шла, — беспрестанно крестясь и кланяясь, рассказывала ему закутанная в шаль поверх кацавейки сухая старушка. — Все жители наши сюда собралися. Куды ж ещё-то денешься, на горушке нашей, ежели палят со всех сторон.
— И на второй день, и ночь тоже, — подтвердила молодка с ребёнком на руках.