Первыми, кого я встретила, когда на следующий день вошла в школу были Смирнов и его родители.
– Здравствуйте, Лиля, – улыбнулся мужчина.
Я замерла: незаметно проскочить мимо не вышло.
– Здравствуйте, – кивнула я. Не припоминаю момента, когда назвала ему своё имя. – Привет, – я перевела взгляд на Никиту.
– Привет, – буркнул он в свойственной ему манере.
Мужчина взял жену за руку и, предложив поздравить Вову Комарова с последним звонком, потащил сопротивляющуюся женщину в противоположный конец коридора.
– Я уже лучше говорю? – спросил Никита.
Его торжественная речь состоит из двух частей: первую – официальную, написанную по рекомендациям Шмелёвой, – мы слышали на репетициях сотни раз, как и речи других медалистов. Смирнов произносил её быстро, порой неразборчиво, потел и бледнел от волнения, но, в отличие от остальных, хотя бы не запинался и не забывал слова.
«Шмель» заставляла меня присутствовать на репетициях, проходивших на сцене актового зала после уроков, словно в укор: мол, смотри, у тебя был шанс стоять рядом с ними, а ты его упустила. И я то и дело хватала Смирнова за локоть, чтобы устоять на одной ноге в то время, как вторую вынимала из туфли: репетиции иногда длились более часа. «Зачем ты постоянно это делаешь?» – наконец спросил он. «Ноги болят от туфель», – честно призналась я. «Может тебе стул поставить?» – поинтересовался он, а я подумала, как огрею его этим стулом по голове, если он хоть слово скажет Шмелёвой. Но он не сказал, а я больше не снимала туфли на репетициях, лишь каждый раз слушала, как Смирнов бормочет мне в ухо: «Я уже лучше говорю?». На предпоследней репетиции я не выдержала и предложила ему потренироваться дома перед зеркалом, на последней он уже ничего не спрашивал.
– Лучше.
Глава одиннадцатая
Признание
Я сдерживалась, как могла, когда Смирнов выступал с заученной частью своей речи, но, когда он с придыханием понёс отсебятину, я потеряла контроль над собой: редкие смешки, на которые девочки реагировали шиканьем, переросли в заливистый хохот. Наверняка он говорил что-то умное и серьёзное: во всяком случае, его растерянный блуждающий взгляд к веселью не располагал. Я смеялась, он нервничал: не запинался, как ребята из параллели, хотя голос дрожал.
«Шмель» жестом указала мне на выход, за что я была ей только благодарна.
Выбежав из актового зала и спустившись по ступенькам, на первом этаже я прижалась лбом к перилам: смех превратился в слёзы. Я рыдала от какого-то немыслимого, необъяснимого бессилия и, казалось, выдавливала из себя эти слёзы, эти страдания, точно остатки зубной пасты из опустевшего тюбика.
Из столовой высунулась уборщица баба Нина.
– Что с тобой, детка?
– Всё хорошо, хорошо, – я вытерла глаза.
– А, – протянула она с полуулыбкой, – понимаю. Грустишь, потому что сегодня прозвенит твой последний звонок?
– Угу, – я сняла туфли и рванула к двери.
Я ушла из школы раньше, чем прозвенел мой последний звонок.
*
О том, что я повела себя как свинья, я знала и без нравоучений Светки.
– У меня нет слов, чтобы описать весь кошмар происходящего, – сказала она, когда мы встретились вечером, – даже для тебя это было слишком. Представляю, что испытывал Смирнов: его и без того трусило, так ещё и ты ржала над ним как фламандская кобыла.
– Я не над ним смеялась.
– Неважно, – отмахнулась Светка, – все решили, что над ним. Куда ты потом пропала?
– Ушла домой. К чёрту всё, – я закурила.
Светка закусила губу.
– Я думаю, тебе нужно извиниться.
– Перед кем? Перед Смирновым?
– Да.
– С какой стати? Я не над ним смеялась, так что извиняться мне не за что.
– Ты повела себя отвратительно.
Уж если играть, то отыгрывать до конца.
– Ты уже говорила.
Она вздохнула.
– Ты извини, меня Иннокентий ждёт.
Я отвернулась и выпустила дым.
– До свидания.
После ухода Светки я выкурила ещё две сигареты, доведя себя до тошноты, помутнения и головной боли, и, еле перебирая ногами, побрела к дому Смирнова с единственным желанием: признаться ему в любви.
Я подобрала нужные слова, чуть ли не поэму в стихах сочинила, но всё оказалось напрасно: у подъезда Смирнов стоял с Леной, и, когда он взял её за руки, я развернулась и ушла.
*
Лена делилась переживаниями насчёт предстоящих экзаменов – своих и моих – когда я взял её за руки.
– Ты чего? – улыбнулась она.
– Хочу…сказать тебе что-то.
– Что?
Мой язык не слушался, а мозг будто и вовсе отключился. Я столько раз представлял эту сцену – представлял, как в первый (в идеале и в последний) раз признаюсь девушке в любви, что, столкнувшись с этим наяву, позабыл нужную последовательность действий.
– Я…я…, – в ушах зазвенел звонкий смех Лили на мою речь, – я люблю тебя, – выпалил я на одном дыхании.
Лена шагнула назад, и её руки выскользнули из моих.
– Мы друзья, – сказала она.
– Да, – кивнул я и тут же осёкся, – то есть, нет. Я люблю тебя, – мой голос по-прежнему звучал неубедительно, хотя я отметил, что признаться повторно проще, чем произнести эти слова в первый раз.
– Я не люблю тебя. Ты не любишь меня. Мы друзья.
– Нет, люблю, – настаивал я.
Лена покачала головой.