История о никнеймах. Часть вторая
Я, правда, не был ригористом. В каждом из нас развёртывается strange case of dr. Jekyll and mr. Hyde вне зависимости от Сети. Каждый из нас разный — на работе, дома и в гостях. Поэтому ник — это описание состояния, а не человека. Легкомысленное отношение к никам неосмотрительно. Как говорил капитан Врунгель — "Как яхту назови, так она и поплывёт". Как-то мне встретилась "Мечта поэта". Так её и звали — "Мечта поэта". Но, принимая имя, ты принимаешь его свойства, или, как говорят просветлённые люди, карму. За "Мечтой поэта" тянется неистребимый скрип "Двенадцати стульев" — где у мечты были арбузные груди и прочая ягодно-овощная радость. На мечте женился некий махинатор, а на утро после брачной ночи спёр и стул и золочёное ситечко для чайной заварки.
Вот она, полная цитата: "Молодая была уже немолода. Ей было не меньше 35 лет. Природа одарила её щедро. Тут было всё: арбузные груди, краткий, но выразительный нос, расписные щёки, мощный затылок и необозримые зады".
Обращение — тот же ник. Одни зовут по имени-отчеству. Другие — по имени. Третьи по отчеству. Погонялова множатся как кролики. Имена, которые даём мы, и которые дают нам — не одно и то же.
История о никнеймах. Часть третья
Непонятно — жизнь в чате — продолжение жизни по прямой, или же это неумелый фрейдизм. Дескать, в реале я так не могу, а тут представлюсь абиссинским негусом. При этом, очевидно, что Гоголь в своём известном пассаже имел в виду именно прозвание, прозвище. "И как уж потом не хитри и не облагораживай своё прозвище, хоть заставь пишущих людишек выводить его за наёмную плату от древнекняжеского рода, ничто не поможет: каркнет само за себя это прозвище во всё своё воронье горло и скажет ясно, откуда вылетела птица. Произнесённое метко, всё равно что писанное, не вырубливается топором. А уж куды бывает метко всё то, что вышло из глубины Руси, где нет немецких, ни чухонских, ни всяких иных племён, а всё сам-самородок, живой и бойкий русский ум, что не лезет за словом в карман, не высиживает его, как наседка цыплят, а влепливает сразу, как пашпорт на вечную носку, и нечего прибавлять уже потом, какой у тебя нос или губы, — одной чертой обрисован ты с ног до головы!".
История про Вересаева. Третья
Вересаев был чрезвычайно интересным человеком. Он окончил исторический факультет Петербургского университета (учился кстати, со старшим братом Ульянова и его товарищем-бомбистом Генераловым), затем окончил полный курс на медицинском факультете в Дерпте. Его записки о том и другом университетах весьма примечательны.
При этом Вересаев был одним из первых интеллигентов-марксистов. Это уже потом он смотрел на большевиков как, следуя метафоре Солженицына, смотрел Сталин на Тито. То есть как старый фельдшер смотрит на медсестру, только что окончившую в городе медицинское училище. Вересаев как-то рассказывает о том, что дела его летом 1921 года были очень плохи. Он с женой голодал в Крыму, только что перенёс цингу, кур у них покрали. "…Осталось только несколько кур и уток и поросёнок, с ума сходивший от голода. Мы для него собирали и варили лебеду, но это его мало удовлетворяло; он сатанел, хватал зубами утёнка и мчался вдаль, на бегу стараясь скорее сжевать его; уток мы пытались кормить медузами, для оставшихся кур Маруся на жнивьё собирала ячмень и пшеницу. Очень было плохо. Голодали. Просвета никакого не было. Я Марусе сказал:
— Ну, кажется, пора ликвидироваться".
Ну, конечно, как deus et mahina потом появляется председатель Крымского ревкома, возвращает отнятый ЧК револьвер, даёт бидон керосина, мешок с мукой и проч., и проч.
История про Вересаева. Четвёртая
Показательно, что Вересаев переломил себя и окончательно полюбил Советскую власть, целиком оставаясь в привычках и обряде жизни конца XIX века. Подстаканник, крахмальные простыни, настоящая чопорность интеллигента русского извода.
При этом они-то, на самом деле и начали смуту. Вот Вересаев говорит сразу после февральской революции на подобии митинга для интеллигентов в фойе Художественного театра:
— Ещё совсем недавно самодержавие стояло над нами, казалось, так крепко, что брало отчаяние, когда же и какими силами оно будет, наконец сброшено. Почему бы нам не попытаться, говоря словами Фридриха Альберта Ланге, "требованием невозможного сорвать действительность с её петель"…
История про Вересаева. Пятая
Вересаев так же рассказывает, как к нему приходит Горький и говорит:
"— Вы имеете связь с Петербургским комитетом социал-демократической партии?
— Имею.
— Не можете ли вы ему передать это — вот!
— И выложил передо мною на стол — три тысячи рублей! Он только что получил деньги за два первые сборника своих рассказов.