Читаем Зигфрид полностью

Он вытянулся во весь рост на кровати, выключил слуховой аппарат и стал смотреть в потолок. Медленно повторил он вслух слова Марникса: «Тогда я еще целую вечность буду приносить хоть какую-нибудь пользу».

— Что-что ты сказал?

Это Марникс сказал: «Тогда я еще целую вечность буду приносить хоть какую-нибудь пользу…» Запиши эту фразу где-нибудь. Она мне, возможно, пригодится.

Пока Мария делала то, что он сказал, сам он закрыл глаза. Возможно, Марникс и правда доживет до двадцать второго века, но настанет день, когда и он умрет, однако поколения, которые будут жить после него, смогут еще долго измерять время его прахом. Праховые часы — воплощенный символ физической бесконечности. Вечный, бесконечный… все это представляется чем-то уж слишком растянутым, но ведь и мир, в его пространственно — временной ипостаси столь же протяжен… Через сотню лет он изменится до неузнаваемости, наступят перемены, возможно, даже разительнее тех, что произошли за последнюю сотню лет. А каким будет мир через тысячу лет? А через десять тысяч? Сто тысяч? Почти невозможно представить себе, что это время когда-либо наступит, и тем не менее будет так. Знай себе переворачивай праховые часы. Пройдет миллион лет, сто миллионов. Считай себе и считай. На свете нет ничего терпеливее чисел Однажды, через четыре или пять миллиардов лет солнце раздуется и превратится в красного великана, который проглотит Землю, чтобы затем неспешно превратиться в прах. После этого времени больше не будет, но это уже не имеет значения ведь на тот момент человек найдет себе пристанище в глубинах Вселенной, пусть даже не человек, а тот, кто придет ему на смену в результате эволюции. Сегодня, когда возраст Солнечной системы достиг своего среднего рубежа, вероятно, можно найти точку, с которой видны глубины прошлого и дали будущего, но только как ее вычислить?

На секунду он открыл глаза, как бы желая убедиться, что находится по-прежнему здесь, в Вене, в «Захере». Сидя в маленьком кресле у окна, Мария полировала ногти. Словно фотография, ее образ запечатлелся на сетчатке его глаз: «Мария, полирующая ногти; выдержка — одна секунда».

Мысли привели его к Константу Эрнсту, посвятившему жизнь музыке. Когда-то и для него самого музыка значила больше, чем литература (разумеется, он имел в виду только книги, созданные другими авторами), но все изменилось после того, как он пожертвовал почти весь свой слух на алтарь революции. В 1967 году он вместе с другими европейскими писателями, художниками и прочими интеллектуалами побывал на Кубе — об этой стране он собирался написать книгу. По случаю официального празднования несостоявшейся революции 26 июля 1953 года двадцать пятого июля группу доставили самолетом в жаркую провинцию Ориенте на востоке острова и высадили в Сантьяго-де-Куба. На следующее утро он проснулся на рассвете от оглушительной канонады. На минуту ему почудилось, что началось военное вторжение американцев, но оказалось, что это были просто залпы салюта, ровно двадцать шесть, их пускали из орудий батареи противовоздушной обороны, располагавшейся как раз рядом со зданием, в котором их разместили. После этого у него еще много часов гудело в ушах, а через три дня, в ночь накануне своего сорокалетия, он вдруг обнаружил, что приобрел магическую власть над природой. Лежа на правом боку, он слушал неумолчный концерт мириадов сверчков в тропической ночи, а когда переворачивался на другой бок, все разом смолкало. Двадцать лет спустя, во время оглушительного салюта, прогремевшего в морозную новогоднюю ночь, пострадало уже его левое ухо, и некогда тонкий слух оставил его навсегда. С тех пор музыка доставляла ему столь же мало удовольствия, что и еда.

— И тогда еще целую вечность можно будет приносить хоть какую-нибудь пользу… — тихо повторил он, не открывая глаз.

Перейти на страницу:

Похожие книги