Читаем Золя полностью

Весна в Париже оказалась совсем иной, чем та, о которой мечтал Золя. В марте власть в столице перешла в руки коммунаров. Прожив некоторое время в осажденном Париже, Золя мог лично наблюдать за действиями восставших рабочих. Писатель объясняет их поступки чьими-то злыми происками, но в статьях, посылаемых в «Семафор», он предостерегает читателей от слишком поспешных выводов и слепой веры в газетные сообщения. Да, здесь свирепствует террор, индивидуальная свобода и уважение к собственности попраны, обыски и реквизиция используются как рычаги управления. Но это ложь, что «кровь течет по улицам…». Золя испытывает искреннее сострадание к жертвам гражданской войны и прежде всего к рабочим. «К настоящим рабочим, к тем, кого нужда или убеждения толкают под картечь, мое сочувствие велико, я не боюсь это повторять». И он описывает «походные госпитали на колесах», страшную тюрьму Клиши, которую превратили во временный морг, слезы вдов и детей. Золя не понял тогда грандиозности события, не знал, что оно является действительно первым весенним днем в истории человечества. Но Коммуна его взволновала. Близко наблюдая деятельность версальского правительства, Золя приходит к выводу, что оно идет «от преступления к преступлению». Он высказывает свои симпатии к народу, хотя это и небезопасно. Позднее, в статье «Французская революция в книге Тэна» (рецензия на книгу появилась в «Вестнике Европы» в 1878 году) писатель резко осудит своего недавнего учителя и встанет на защиту коммунаров, которые, по его словам, «были простыми рабочими, мелкими лавочниками», а не чудовищами, неизвестно откуда возникшими. Золя потребует покончить раз навсегда с легендой «о революционных страшилищах, о бандитах, выходящих из-под земли в дни восстания». Особенно возмутила Золя попытка Тэна изобразить в самых мрачных красках террор во время революции XVIII века: «Вся эпоха рисуется у него в каком-то кровавом облике, населенная одними безжалостными палачами и покорными жертвами. Но статистика будет не за Тэна. Считают, что число жертв террора доходит до одиннадцати тысяч А между тем известно, что эта цифра была далеко превзойдена при одном взятии Парижа в 1871 году. В три дня было больше расстреляно, нежели гильотинировали революционеры в несколько месяцев».

Так Золя напишет только через семь лет, но и сейчас он далек от того, чтобы оправдывать версальцев.

2 ноября 1871 года Золя прогуливался в районе холмов Монмартра, где расположено кладбище Пер-Лашез. Внизу он видел Париж, серое море кровель, игру теней над распластавшимся городом. Но кладбище было освещено ярким солнцем, которое старалось как бы утешить пришедших туда матерей, вдов, сирот. Их сразу же можно было отличить от других, праздношатающихся. Мужья одних лежали в земле, отдав жизнь за родину, мужья и женихи других беззаботно расхаживали среди могильных плит, обняв за талию своих возлюбленных.

Золя был поражен этим зрелищем. Ему казалось, что в глубине земли что-то шевельнулось, вздрогнуло. Это погибшие солдаты напоминали о себе. Они не жаловались, но им было горько за своих соотечественников, так быстро их забывших.

Где же правительство, которое именует себя республиканским и заявляет, что оно действует от имени народа? Чем почтило оно память о несчастных детях Франции?

Неожиданно взгляд Золя отыскал в толпе полицейских. Вот кто представляет здесь власть! Неужели и республика испытывает страх перед мертвыми, как испытывала его в прошлом империя? Вместо национального траура по погибшим — манифестация полицейских! Может ли быть что-либо позорнее этого зрелища?

Золя запомнит этот день и напишет статью «День мертвых». Он обратится к мертвым, чтобы осудить преступления живых.

<p>Глава четырнадцатая</p>

Лишь только утихли бурные события 1870–1871 годов, Золя с еще большей энергией отдается творчеству. Долгие месяцы скитаний и жизни в Бордо не прошли для него даром. Замысел «Ругон-Маккаров» подспудно зрел и обретал все более четкие очертания. После «Карьеры Ругонов», где изображен первый день империи, предстояло изобразить «победителей», которые набросились на доставшуюся им добычу. Перед нами вырастает зловещая фигура Саккара, спекулирующего на разрушениях старых кварталов Парижа («Добыча»), «пухнущая на солнышке» мелкая буржуазия, довольная процветающей торговлей, сытым и спокойным существованием («Чрево Парижа»). На добычу слетелись все темные силы империи, и перед нами вырисовывается еще один хищник — бонапартистский агент аббат Фожа («Завоевание Плассана»). Добычей оказались депутатские и министерские посты. Среди столпов империи мы находим политического авантюриста Эжена Ругона («Его превосходительство Эжен Ругон»).

Перейти на страницу:

Похожие книги

Адмирал Советского Союза
Адмирал Советского Союза

Николай Герасимович Кузнецов – адмирал Флота Советского Союза, один из тех, кому мы обязаны победой в Великой Отечественной войне. В 1939 г., по личному указанию Сталина, 34-летний Кузнецов был назначен народным комиссаром ВМФ СССР. Во время войны он входил в Ставку Верховного Главнокомандования, оперативно и энергично руководил флотом. За свои выдающиеся заслуги Н.Г. Кузнецов получил высшее воинское звание на флоте и стал Героем Советского Союза.В своей книге Н.Г. Кузнецов рассказывает о своем боевом пути начиная от Гражданской войны в Испании до окончательного разгрома гитлеровской Германии и поражения милитаристской Японии. Оборона Ханко, Либавы, Таллина, Одессы, Севастополя, Москвы, Ленинграда, Сталинграда, крупнейшие операции флотов на Севере, Балтике и Черном море – все это есть в книге легендарного советского адмирала. Кроме того, он вспоминает о своих встречах с высшими государственными, партийными и военными руководителями СССР, рассказывает о методах и стиле работы И.В. Сталина, Г.К. Жукова и многих других известных деятелей своего времени.Воспоминания впервые выходят в полном виде, ранее они никогда не издавались под одной обложкой.

Николай Герасимович Кузнецов

Биографии и Мемуары
100 великих гениев
100 великих гениев

Существует много определений гениальности. Например, Ньютон полагал, что гениальность – это терпение мысли, сосредоточенной в известном направлении. Гёте считал, что отличительная черта гениальности – умение духа распознать, что ему на пользу. Кант говорил, что гениальность – это талант изобретения того, чему нельзя научиться. То есть гению дано открыть нечто неведомое. Автор книги Р.К. Баландин попытался дать свое определение гениальности и составить свой рассказ о наиболее прославленных гениях человечества.Принцип классификации в книге простой – персоналии располагаются по роду занятий (особо выделены универсальные гении). Автор рассматривает достижения великих созидателей, прежде всего, в сфере религии, философии, искусства, литературы и науки, то есть в тех областях духа, где наиболее полно проявились их творческие способности. Раздел «Неведомый гений» призван показать, как много замечательных творцов остаются безымянными и как мало нам известно о них.

Рудольф Константинович Баландин

Биографии и Мемуары
100 великих интриг
100 великих интриг

Нередко политические интриги становятся главными двигателями истории. Заговоры, покушения, провокации, аресты, казни, бунты и военные перевороты – все эти события могут составлять только часть одной, хитро спланированной, интриги, начинавшейся с короткой записки, вовремя произнесенной фразы или многозначительного молчания во время важной беседы царствующих особ и закончившейся грандиозным сломом целой эпохи.Суд над Сократом, заговор Катилины, Цезарь и Клеопатра, интриги Мессалины, мрачная слава Старца Горы, заговор Пацци, Варфоломеевская ночь, убийство Валленштейна, таинственная смерть Людвига Баварского, загадки Нюрнбергского процесса… Об этом и многом другом рассказывает очередная книга серии.

Виктор Николаевич Еремин

Биографии и Мемуары / История / Энциклопедии / Образование и наука / Словари и Энциклопедии