— Ну ладно, я пошел, Ден. Мое дело — сказать, твое — выслушать. Дура ты полоумная! Истеричка чертова! Курица безмозглая!
— Пока, Дональд.
Мой лучший друг уходит, недопитая бутылка маячит перед глазами. Я наливаю себе стаканчик. В ожидании отца без дела шатаюсь по комнате, демонстративно обходя стороной швейную машинку, роюсь в свалке на столе — вдруг подвернется газета. Но без конца подворачивается сценарий фильма, и я наконец сдаюсь: беру его в руки и принимаюсь читать.
Пробегая глазами сцену за сценой, я пытаюсь представить Хмурого, и во мне крепнет уверенность, что к концу съемок он непременно свернет шею, если Эзио с подручными не прикончат его раньше. В груди растекается болезненный жар, словно горсть раскаленных углей жжет нутро. Я подхожу к открытому окну. Возмущению моему нет предела. Какие там «душевные страдания», меня терзает самая настоящая физическая боль. И хоть бы какая-нибудь язвительная мыслишка, чтобы заглушить, уменьшить, высмеять эту муку!.. Но нет, о чем я ни думай, боль все время со мной, во мне, жжет и испепеляет.
«Почему вы отстранили меня от своих дел? Вы мне не доверяете?» — «Если уж так настаиваешь — НЕТ».
Назойливо дребезжит телефон. Снимаю трубку.
— Я не смогу сегодня приехать, — говорит отец. — Если не догадываешься, о чем мне хотелось с тобой поговорить, загляни в утренний выпуск газеты. А сейчас ложись отдыхать. Желаю, чтобы тебе не снились маньяки, — смеется он.
Не стоило ему этого говорить — маньяк мне снится будто назло. Я слышу собственный стон и просыпаюсь. Вскочив на постели, нашариваю выключатель. Простыня подо мной — хоть выжимай, по спине ручьями струится пот, все тело сотрясает дрожь, зуб на зуб не попадает. На подкашивающихся ногах ковыляю в ванную и становлюсь под душ, на обратном пути к кровати прихватываю с собой бутылку. Привалясь к стене, я сижу на кровати и курю сигарету за сигаретой в страхе уснуть. В окне, выходящем на западную сторону, все еще непроглядный мрак, а противоположный квадрат постепенно светлеет. Над городом занимается заря.
Утренний выпуск газеты предлагает вниманию читателей очередное воззвание «Юстиции». Оказывается, среди нас живут люди, выдающие себя за других, — преступники, с помощью пластической операции изменившие свою внешность и тем самым успешно скрывающиеся от ответственности. Называются конкретные имена, перечисляются громкие дела, оставшиеся нераскрытыми, поскольку виновные как сквозь землю провалились. Автор воззвания сулит в ближайшее время вывести их на чистую воду и призвать к ответу.
Брызги кофе попадают мне на блузку, приходится переодеваться. Голова после кошмарной ночи гудит, к тому же я подмечаю в себе признаки раздвоения личности. Текст первого воззвания составила я, но это второе «коммюнике» — совершенная новость для меня. Что бы это значило? Кто-то перехватил у меня инициативу или же я сама написала этот текст и напрочь о нем забыла? Нет, это исключено, успокаиваю себя, пока что я в здравом уме и твердой памяти. Но кто же тогда включился в игру?
Пролистав газету дальше, я убеждаюсь, что маньяк с северного шоссе продолжает будоражить умы репортеров. Здесь же помещены фотографии Уве, его жертв и моей персоны, а из интервью, которое якобы я дала представителям прессы, с интересом узнаю, что мне поручено очередное ответственное дело, но я пока не вправе разглашать подробности. Неслабо, а?
В родной конторе я застаю Даниэля Беллока собственной персоной — он старательно тюкает на пишущей машинке. Закончив печатать, вытаскивает бумагу, пробегает глазами, подписывает. На меня он не смотрит, я тоже стараюсь не пялиться на него в открытую. Вырезаю из газеты сообщение о своей производственной загруженности, наклеиваю на чистый лист бумаги и сую в папку документов на просмотр Шефу. Теперь остается черкнуть записку Лацо и быстро смыться.
Однако далеко уйти мне не удается: выскочив из вертящейся двери, я попадаю прямо в лапы Шефа.
— Чего ради вы заявились? Я же велел вам Денек-другой посидеть дома, отдохнуть, прийти в себя.
Я выслушиваю его с каменным лицом.
— Все верно, но, как я узнала из газет, мне поручено очередное важное дело. Давайте его сюда, мигом распутаю.
Шеф гладит меня по голове, я с досадой отстраняюсь. Дональд гладил меня как сопливую девчонку, и этот туда же. Надоели они мне со своими отцовскими чувствами!
— Разумеется, Дениза, но на этой неделе я больше не желаю вас видеть. Договорились?
Кивнув, я показываю Шефу спину. Можно подумать, я без него не знаю, чем себя занять до конца недели. Человеку вечно не хватает времени, но стоит возникнуть разладу в загадочном уголке нашего существа, именуемом душою, и не знаешь, куда себя деть и что с собой делать. Гложет тоска-печаль, хочется скрыться от сторонних глаз, точно умирающему слону. Так происходит со всеми нормальными людьми, но только не со мной.