Я разочарованно вздохнула.
— Но может быть, это кто-то из оставшихся?
Я напряженно пытаюсь вспомнить маму Доли. Вспоминаю ее отчаянный голос. У нее был очень знакомый акцент.
— Она говорила с северным акцентом, как в сериале «Улица Коронации».
— Тогда, скорее всего, вот эта. Живет в Уитенлетене, — сказала Злючка. — Манчестер. Но электронного адреса здесь нет.
Я выхватила у нее ручку, нацарапала почтовый адрес себе на запястье, пока Злючка не одумалась, и побежала переодеваться. Но жуткие легинсы сморщились и перекрутились на мне так, будто у меня ноги задом наперед, а бархатная туника, которую я натянула сверху, на груди оказалась заляпанной клубничным мороженым. Я достала джинсы, полосатый топик и маленький жакет-болеро. Очень хотелось выглядеть стильно, и я решила, что это даже получилось, но, судя по маминому выражению лица, когда она меня увидела в гостиной, это был полный провал. Мы все трое были одеты кто во что горазд: Конфетка до сих пор в школьном платье, а Ас в костюме Тигрмена и резиновых сапожках.
Журналистка захлопала наманикюренными ручками и сказала, что мы совсем как настоящие дети. Интересно, кем она нас до этого считала? Щенками? Роуз Мэй нахмурилась и разрешила сделать всего пару снимков, а потом мягко сказала:
— Простите, но детям пора пить чай, правда, Сюзи? А тебе нужно за ними проследить, да, дорогая? Ты не волнуйся, я побуду с Дэнни на время интервью и прослежу за всем.
И она нас всех мягко выпроводила за дверь. Вот, сидим на кухне, жуем пиццу, которую сделала Маргарет, а вокруг на высоченных каблуках туда-сюда беспокойно бегает мама. У нее прекрасный макияж, но если присмотреться, под красными от слез глазами у нее темные круги.
— Я так рада, что вы с папой снова дружите, мамочка, — счастливо пропела Конфетка, болтая ногами.
— Что ты имеешь в виду? Мы с папой всегда дружим, — резко ответила мама.
Я попыталась взглядом остановить Конфетку. Неужели она не поняла, что родители изображают идиллию только ради журналистки? Но Конфетка моего взгляда не заметила, зато его перехватила мама:
— Не морщи нос, Солнце, смотрится отвратительно. И что ты на себя нацепила, господи ты боже мой! Это болеро тебе уже мало! Школьные туфли под джинсы! На что они похожи! Где твои ботинки? Ужас какой, я целое состояние трачу на твою одежду, а ты одета так, будто только что вернулась с распродажи в секонд-хенде!
Она все говорила, не останавливаясь, ждала, когда же я начну дерзить в ответ, чтобы отчитать еще и за наглость. Молчу. Не шевелюсь. Засунув руку в рукав, поглаживаю буквы адреса.
Я перестаралась. Вернувшись в спальню, когда эта тупая журналистка и фотограф в конце концов ушли, я взглянула на руку и увидела, что надпись смазалась, но все-таки прочитать было можно. Я выписала адрес в школьный блокнот, чтобы не потерялся.
Потом я открыла шкаф. Город-Гардероб зовет меня, но сегодня я подошла к одежде, сбитой в левый угол, и щелкаю вешалками, пока наконец не нахожу черную кожаную куртку. Она мне уже мала. Сильно жмет в подмышках и не сходится на груди. Мне она больше не нужна, а Конфетка за мной вещи не донашивает, ей всегда покупают только новое. И хорошо, меньше народу будет ко мне заглядывать, правда?
Но все равно мне не по себе от чувства вины, когда я заворачиваю куртку. Она такая мягкая, что легко уместится в большой конверт. Я поискала бумагу для письма. У меня есть старая почтовая бумага с дурацкими медвежатами, танцующими по углам. Кажется, она мне досталась после какого-то праздника. Но сейчас она смотрится слишком по-детски. Доля будет смеяться над этим листком, но ничего не поделаешь.
Я села на край кровати, положила бумагу на большую книгу и начала писать.
Я вычеркнула «наверное» и заменила на «оказывается», потому что иначе она подумает, будто я ей не верю.
Я хотела приписать еще: «Это потому, что она злюка» (так оно и есть на самом деле), но отказалась от этой идеи: все-таки это будет предательством с моей стороны. Я вспомнила, что пишут в журналах о знаменитостях, если знаменитости кричат и ругаются.
Мне очень понравилась эта фраза. Надеюсь, я пишу без ошибок.