Так он и стоял в саду рядом с деревянным столиком — бледный, маленький и худой, напоминая какого-то состарившегося, изнуренного, с очками на носу, ребенка. Солнце опустилось за горизонт; вокруг-ни звука, ни малейшего дуновения ветерка. С того места, где Клаузнер стоял, ему через невысокий забор был виден соседский сад, по которому расхаживала женщина с корзиной в руках. Некоторое время он наблюдал за ней, но мысли его блуждали совсем в другом месте. Затем он повернулся к стоявшему на столике прибору и нажал кнопку на передней панели. Пальцы левой руки сжали регулятор громкости, пальцы правой — рукоятку, перемещавшую стрелку по большой центральной шкале, почти такой же, как и у радиоприемника. Экран был разделен на серию диапазонов, начинавшихся от 15000 колебаний в секунду и вплоть до 1000000.
Наконец Клаузнер склонился над своей машиной. От напряженного вслушивания его шея чуть вывернулась. Правая рука стала вращать рукоятку настройки. Игла медленно ползла по шкале-настолько медленно, что он едва ощущал ее передвижение, — а в наушниках тем временем раздавалось слабое потрескивание.
Где-то вдалеке за этими шумами он различал отдаленное гудение, исходящее от самой машины, и ничего кроме этого. Вслушиваясь, Клаузнер, ловил себя на любопытном ощущении — будто его уши отделяются от головы, оставаясь связанными с ней лишь посредством тоненьких жестких проводков, наподобие щупалец, и что эти проводки удлиняются, а уши поднимаются все выше, в направлении тайной и запретной территории, ближе к опасной сверхзвуковой зоне, где слух его никогда не бывал прежде и где ему явно не полагалось быть.
Маленькая иголка продолжала медленно скользить по шкале, когда он неожиданно услышал вопль, страшный, пронзительный крик, заставивший его вскочить и схватиться за край стола. Он огляделся вокруг себя, словно ища кричавшего человека. Рядом никого не было, если не считать женщины, копавшейся в соседнем саду, но кричала явно не она. Наклонясь, соседка срезала желтые розы и складывала их в корзину.
И вот опять-неживой, нечеловеческий вопль, пронзительный и краткий, очень отчетливый и холодный. В самом этом тоне было что-то минорное, металлическое, чего ему никогда раньше не приходилось слышать. Клаузнер снова огляделся, внимательно высматривая источник звука. Взгляд его выхватывал лишь женщину в соседнем саду. Он видел, как она наклонилась, взялась одной рукой за стебель и перекусила его ножницами. И снова он услышал тот же крик.
Он возник точно в тот момент, когда лезвия ножниц перерезали стебли.
Вслед за этим женщина выпрямилась, положила ножницы в корзину с розами и повернулась, собираясь уходить.
— Миссис Сондерс! — закричал Клаузнер срывающимся от волнения голосом. — А, миссис Сондерс!
Обернувшись, женщина увидала соседа, стоявшего у себя на лужайке-этакого причудливого, размахивающего руками человечка с наушниками на голове, — который звал ее таким высоким и крикливым голосом, что она даже испугалась.
— Срежьте еще одну! Пожалуйста, побыстрее срежьте еще одну!
Она стояла неподвижно, всматриваясь в него.
— Но зачем, мистер Клаузнер? — спросила она. — В чем дело?
— Пожалуйста, сделайте то, о чем я вас прошу. Срежьте еще одну розу!
Миссис Сондерс всегда считала своего соседа несколько странноватым, сейчас же, похоже, он определенно рехнулся. Она подумала даже, не лучше ли поспешить домой и позвать мужа. Но передумала. Ведь он же совсем безвредный, так почему бы не сделать ему приятное?
— Ну конечно же мистер Клаузнер, если вы так хотите, — проговорила она, после чего взяла из корзины ножницы и срезала еще одну розу.
И вновь в наушниках раздался нечеловеческий вопль, и именно в тот самый момент, когда ножницы перекусывали стебель. Клаузнер снял наушники и бросился к забору, разделявшему оба сада.
— Все ясно, — сказал он. — Этого довольно. Больше не надо. Прошу вас, больше не надо!
— Я хотел бы что-то вам сказать, миссис Сондерс, — проговорил он. — Что-то такое, во что вы не поверите. — Он положил руки на край забора и пристально поглядел на нее сквозь толстые очки. — Сегодня вечером вы нарезали целую корзину роз. Острыми ножницами вы срезали стебли живых существ, и каждая срезанная вами роза при этом отчаянно кричала. Вы знали об этом, миссис Сондерс?
— Нет, — ответила женщина, — конечно же, я об этом не знала.
— Так оно и есть, конечно, — проговорил Клаузнер, у него сбилось дыхание, но он старался сдержать свое волнение. — А я слышал их вопли. Каждый раз, когда вы срезали цветы, я слышал их крик боли. Очень высокий крик, примерно сто тридцать две тысячи колебаний в секунду. Вы, наверное, не слышали его, но я слышал очень отчетливо.
— Правда, мистер Клаузнер? — Она поняла, что секунд через пять опрометью бросится к дому.