Проза

Illywhacker
Illywhacker

"Illywhacker is such an astonishing novel, of such major proportions, that before saying anything else one must record gratitude for its existence." – Geoffrey Dutton, Bulletin"The finest and funniest picaresque novel yet written in Australia" – Peter Pierce National Times"A great tottering tower of a novel which stands up astonishingly against all the odds." – Victoria Glendinning, London Sunday Times"It is impossible to convey in a review the cumulative brilliance and accelerating hilarity of the prose." – Nicholas Spice, London Review of Books"Awesome breadth, ambition and downright narrative joy…Illywhacker is a triumph." – Curt Suplee, Washington Post"A sprawling, inventive and deeply absorbing saga…It is also one of the funniest, most vividly depicted, most entertainingly devious and bitterly insightful pieces of fiction to be published in recent years." – Alida Becker NewsdayCarey can spin a yarn with the best of them… Illywhacker is a big, garrulous, funny novel… If you haven't been to Australia, read Illywhacker. It will give you the feel of it like nothing else I know." – The New York Times Book ReviewIn Australian slang, an illywhacker is a country fair con man, an unprincipled seller of fake diamonds and dubious tonics. And Herbert Badgery, the 139-year-old narrator of Peter Carey's uproarious novel, may be the king of them all. Vagabond and charlatan, aviator and car salesman, seducer and patriarch, Badgery is a walking embodiment of the Australian national character – especially of its proclivity for tall stories and barefaced lies.As Carey follows this charming scoundrel across a continent and a century, he creates a crazy quilt of outlandish encounters, with characters that include a genteel dowager who fends off madness with an electric belt and a ravishing young girl with a dangerous fondness for rooftop trysts. Boldly inventive, irresistibly odd, Illywhacker is further proof that Peter Carey is one of the most enchanting writers at work in any hemisphere."A book of awesome breadth, ambition, and downright narrative joy… Illywhacker is a triumph." – Washington Post Book World

Peter Carey

Современная русская и зарубежная проза
Portnoy’s Complaint
Portnoy’s Complaint

"Touching as well as hilariously lewd…Roth is vibrantly talented…as marvelous a mimic and fantasist as has been produced by the most verbal group in human history." Alfred Kazin, New York Review of Books"Deliciously funny…absurd and exuberant, wild and uproarious…a brilliantly vivid reading experience." The New York Times Book Review"Roth is the bravest writer in the United States. He's morally brave, he's politically brave. And Portnoy is part of that bravery." Cynthia Ozick, Newsday"Simply one of the two or three funniest works in American fiction." Chicago Sun-TimesPortnoy's Complaint, a long monologue narrated by a young Jewish man while in analysis, is prefaced by a definition of "Portnoy's Complaint" as a disorder in which "strongly felt ethical and altruistic impulses are perpetually warring with extreme sexual longings, often of a perverse nature." The book focuses on Portnoy's parents, his endless adolescent experimentation with masturbation, his youthful sexual encounters with girls, his varied sexual experiences with a model named Monkey, and his pilgrimage to Israel -all of which are punctuated by frequently obscene outcries against the guilt he feels for his sexual obsessions. Roth, who has defended himself and the book many times, claims it is full of dirty words because Portnoy wants to be free: "I wanted to raise obscenity to the level of a subject."The book became a cause célèbre in 1969, commented on by social critics and stand-up comedians alike. Most objections to it came from Jewish groups and rabbis who called it "anti-Semitic" and "self-hating" and protested against libraries that put it on their shelves. It was seized in Australia in 1970 and 1971 by Melbourne officials, who filed obscenity charges against it and the bookseller who sold it.

Philip Roth

Современная русская и зарубежная проза
Женщина и нечистая сила
Женщина и нечистая сила

Израильский писатель Шмуэл-Йосеф Агнон (1888–1970), уроженец Бучача, происходил из семьи галицийских евреев, которую можно было назвать необычной: отец его, рабби Шолом-Мордехай Чачкес, был хасидом и регулярно ездил к цадику, а дед по матери, рабби Иеуда а-коэн Фарб, был записным миснагедом. Тем не менее в доме царили мир и согласие, гармония религиозной традиции была слегка приправлена маскилской культурой на иврите. В отличие от большинства еврейских писателей первой половины ХХ века, Агнон на всю жизнь сохранил любовную благодарность родительскому дому, где царили набожность, Б-гобоязненность и приверженность учению. Его творчество во многом обязано хасидским книгам и преданиям о цадиках. Мастер антологий, Агнон не ленился переписывать старые книги, иногда почти ничего не меняя, а иногда перелагая прочтенное своим неторопливым ладом в расчете на то, что читатель полностью окажется под влиянием преданий еврейской старины. При всем различии в культуре и эпохе, уместно сопоставить романтическую сказку во взрослом чтении немцев и французов на рубеже XVIII–XIX веков с литературным переложением хасидской агиографии в книгах Агнона.Все поименованные персонажи публикуемого ниже рассказа реальны. Рабби Авроом-Яаков (Аврум-Екуню) был цадиком в Садагоре около тридцати лет, скончался в 1883 году, а мистический старец – Исроэл Баал-Шем-Тов – великий кабалист и чудотворец, основатель хасидизма, умер в 1760 году.

Шмуэл-Йосеф Агнон

Современная русская и зарубежная проза
Жила-была козочка
Жила-была козочка

"Жила-была козочка" - одна из агадических историй, которые Агнон приписывает польским евреям, своим предкам. Коза - не просто одно из "чистых" животных, кормивших евреев с незапамятных времен и служивших для жертвоприношений, когда они еще совершались. Козы, как известно, любят разбредаться далеко и пасутся, где вздумается. А про коз, пасущихся в Стране Израилевой, сказано в Талмуде, что "едят они сочащийся медом инжир, а у самих сочится на землю молоко". Так коза связала диаспору и "текущую молоком и медом" Страну Израилеву: козы у евреев имелись, а Земля стала мечтой. И в идишских колыбельных песнях мама пела ребенку: "Спи, мой родненький, спи. Вот придет белый козленочек - принесет тебе миндаля и изюму". Миндаль и изюм - плоды Земли Израилевой - были редкостным лакомством для детей из местечка.Агнон рассказал свою сказку взрослым, живущим в век преклонения перед наукой. Ведь и сейчас многие убеждены, что еще немного - и все тайны вселенной откроются. Верующий человек Агнон не стал беседовать с читателем ни об ограниченности научного знания, ни о Боге и Его Откровениях, непостижных самому изощренному уму. Агнон просто "вспомнил" народную побасенку о козочке и пересказал ее так, что читателю, размышляющему о границах человеческого разума станет ясно: мы не более владеем законами причинно-следственных связей в этом мире, чем старик и его смышленный сын.Еврейская традиция велит учиться и в то же время ограждает от чрезмерного любопытства: "Повествование о Сотворении мира начинается с буквы бет, по начертанию открытой только с одной стороны. Этим пре-дуказано, что только рассказ, изливающийся из отверстой части буквы бет, доступен человеческой пытливости и разумению" (Берейшит-рабба, 1).Может быть, вместо того, чтобы любопытствовать о прогулках козы, следовало старику возблагодарить Создателя за целебное молоко и озаботиться смыслом Торы, дабы не пришлось повторить вслед за праотцем Иаковом: "Хищный зверь съел его!"Но может быть, именно недальновидность родителей эпохи Просвещения помогла их жаждущим Откровения детям попасть в Землю Обетованную. И похоже, что даже благодарный смиренный еврей должен иногда привязать веревку к хвосту козы и отправиться вслед за нею. Зоя Копельман

Шмуэль-Йосеф Агнон

Современная русская и зарубежная проза
Во цвете лет
Во цвете лет

Повесть "Во цвете лет" – Агнонова «Лолита», или точнее анти-Лолита. Рассказ ведется от лица девушки, а не ее поклонника. Она сама выбирает себе взрослого кавалера – вопреки установкам общества. Агнон выбрал форму не дневника, но мемуара – героиня по имени Тирца вспоминает и рассказывает о том, что произошло с ней за несколько последних лет, с тех пор, как умерла ее мать. Действие происходит в конце прошлого – начале нашего века, в австро-венгерской Галиции, в еврейском городке. Тирца ведет свой рассказ не на разговорном еврейском (идиш), но на иврите, которому ее учили учителя, то есть на книжном иврите Библии и славословий. Живого иврита в те времена не было, отсюда архаичность и псевдобиблейский стиль повествования: рассказчица просто не знает другого письменного языка. Его языковым эквивалентом были бы французские дневники образованных русских барышень конца XVIII века или латинские записи европейских девушек. Язык этой повести Агнона резко отличается от языка прочих его произведений. Она написана на "женском иврите". В то время как мужчины учили Талмуд и другие религиозные произведения, написанные по-арамейски, женщины обходились Библией с ее иной лексикой. (Так, в Японии времен Мурасаки Сикибу мужчины писали по-китайски, а женщины – по-японски.).Начало повести написано белыми стихами и в первом издании печаталось как стихи, а не сплошным текстом.

Шмуэль Иосеф Агнон

Современная русская и зарубежная проза
Сам овца
Сам овца

Сложно найти человека, которому бы было неизвестно имя Андрея Макаревича. Основатель и бессменный лидер ставшей живой легендой «Машины времени», поэт и композитор, художник и телеведущий, кулинар и ныряльщик. Написана книга «Сам овца» легко и доходчиво, но любителям «пожевать» попсовый графоманский ширпотреб с налетом «желтизны» она вряд ли придется по душе: скандальных признаний по поводу личной жизни там нет, грязью ее автор никого не поливает, нецензурная лексика почти отсутствует... Короче говоря, любители «жареного» чтива могут отдохнуть. Сама книга включает в себя 3 автобиографические повести: «Сам овца», «Все очень просто» и «Дом». Писались они в период с 1990 по 2001 год, но выдержаны в едином проникновенно-философском стиле, который всегда был присущ творчеству Макаревича. Рассуждая о «вечных» темах, автор отнюдь не претендует на роль истины в последней инстанции. Отталкиваясь от событий собственной жизни, он побуждает читателя к диалогу, заставляя задуматься над этими избитыми темами, открывая все новые и новые их грани.

Андрей Макаревич

Биографии и Мемуары / Современная русская и зарубежная проза
Чемодан
Чемодан

Сергей Довлатов как писатель сложился в Ленинграде, но успех к нему пришел в Америке, где он жил с 1979 года. Его художественная мысль при видимой парадоксальности, обоснованной жизненным опытом, проста и благородна: рассказать, как странно живут люди – то печально смеясь, то смешно печалясь. В его книгах нет праведников, потому что нет в них и злодеев. Писатель знает: и рай, и ад – внутри нас самих. Верил Довлатов в одно – в «улыбку разума». Эта достойная, сдержанная позиция принесла Сергею Довлатову в конце второго тысячелетия широкую известность. Его проза инсценирована, экранизирована, изучается в школе и вузах, переведена на основные европейские и японский языки… Сергей Довлатов говорил, что похожим ему хочется быть только на Чехова. Что ж, оставаясь самим собой, больше, чем кто-нибудь другой из его литературного поколения, он похож сегодня на русского классика.

Сергей Довлатов

Современная русская и зарубежная проза