Читаем полностью

Черт подери, как мне нравятся эта дорога и этот пейзаж! По мосту Скай-бридж я ездил лишь однажды, зимой, когда подвозил Дейва в суд Портри, чтобы продлить лицензию паба. Паромы тогда не ходили, так что, кроме моста, вариантов не было. Пока Маккартни, вырядившийся в костюм, обновлял лицензию «Клэксена», я под чистым зимним небом поднялся на своем «Драмбуйе-911» по склону, разглядывая по дороге тянущиеся к вершине сугробы и дрожа на пронизывающем северо-восточном ледяном ветру. На вершине мне вздумалось выйти из машины и насладиться видом. Тут оказалось, что футболка с коротким рукавом – не лучшее решение, даже для меня.

Как ни странно, впервые хорошо разглядеть Пастуший перевал мне удалось в облачный день. Как-то поздно вечером я приехал на пару дней в Дорни. Мне удалось убедить Дейва, что нужно немедленно мчаться на Эпплкросс и смотреть закат, но пока мы выезжали со старого пастбища Кена в Лохкарроне, к западу начали сгущаться облака, и к тому времени, как машина выехала на серпантин, ведущий к перевалу, мы и сами уже оказались внутри облака – куда ни глянь, серый туман, а фары освещают путь от силы на сотню ярдов. Несмотря на все свои горы, Шотландия, по альпийским меркам, остается низинной страной, и, въезжая в такое облако, ты теряешь всякую надежду когда-нибудь выбраться из него на свет божий. Но мы решили, что нам обязательно повезет, – лишь бы добраться до широкой плоской вершины.


На последнем крутом вираже выбираемся на свет, поднявшись над плотным облаком, протянувшимся на запад, к предзакатному солнцу. Скай почти не виден: его окутала белая пелена, заслонившая весь горизонт. Только Куллин вздымается над рваным океаном туманов, как сказочный изрезанный остров тьмы, суровый и безмятежный.

– Неужели твой папа отмахивал весь этот путь на своих двоих?

Теперь направлялись к югу, воодушевленные видом древнего оплота Маклаудов, замка Данвеган, на северо-западном побережье Ская. Поистине, страна Маклаудов: слева от нас, как две миниатюрные обезглавленные горы Фудзи, возвышается пара холмов, известных как «столы Маклауда». Оказавшись вблизи от Роуга (Roag), где вырос отец Кена, Лэклан, мы ищем дом, где Кен, как ему помнится, пару раз бывал. Некоторое время тому назад мы миновали строение, в котором находилась школа, и Кен сказал, что до отцовского дома еще пилить и пилить.

– Ага, – расплывается в улыбке Кен. – Босиком. И на обед нес с собой репу.

– Ну ясно, – посмеиваюсь я. – А мы жили в обувной коробке посреди дороги и ели горячий гравий, [56]но кто из молодежи сегодня поверит в такие байки?

Кен покачал головой.

– Я на полном серьезе.

– Шутишь. – Я покосился на Кена, чтобы понять, треплется он или нет. – Неужели у него башмаков не было?

– Были. Чтобы по воскресеньям в церковь ходить.

– Боже правый. А что же зимой?

– А что зимой? Холодно, – ответил Кен и ни один мускул не дрогнул на его лице.

– А репа зачем? – Я не удержался от смеха. – На обед, говоришь? Да брось ты, Кен.

– Не себе одному, – терпеливо объяснил Кен, – а в общий котел. Все ученики вкладывали какие-нибудь продукты для мясного рагу, а мой отец обычно приносил репу. – Кен пожал плечами.

Я покачал головой. «Ну и ну», – пронеслось у меня в голове. Как видно, я перегнул палку, потому что у нас в начальной школе Норт-Куинсферри в 1959 году каждому ученику полагалось иметь грифельную доску и мелок (грифельную доску, мелок и маленькую губку, чтобы стирать с доски. Примерным ученикам разрешалось мочить губочку, потому что хороший мальчик не станет кидаться мокрым. Стыдно сказать, моя губка с первого и до последнего дня оставалась сухой).

Находим дом, где провел свое детство отец Кена. Кен фотографирует, и мы продолжаем путь по А863 – за озером виднеются дистиллерия «Талискер» и деревня Карбост, – а потом возвращаемся на вчерашний маршрут по величественно прекрасной прибрежной дороге и готовимся к повороту на узкую однополосную дорогу, рельефом напоминающую американские горки: она ведет в Кайрей, к маленькому, но безупречно спроектированному парому.

Наш добрый «Гленахьюлиш» (Glenachulish) – автомобильный микропаром: он может принять на борт шесть транспортных средств при условии, что два из них будут мотоциклами. Прежде этот паром ходил на Баллахьюлиш (Ballachulish), но в 1975 году там построили мост. Когда паром соскальзывает с наклонного спуска, двое парней, полагаясь исключительно на мускульную силу, разворачивают его так, чтобы автомобили могли съехать с парома передним ходом; на палубе дребезжат две машины: наша и еще одна. На пароме бегает пес, похоже, член экипажа. С виду – как все его собратья с внешних островов: довольно нервный черно-белый колли, какие бросаются из-под ворот фермы на зазевавшихся туристов и заезжие автомобили; впрочем, на поверку он оказывается вполне дружелюбным, получает от пассажиров порцию ласки и разваливается в тени, преграждая выезд. Когда паром мягко утыкается в аппарель на противоположном берегу, пес даже не поднимает головы, но вскоре приступает к своим обязанностям: внимательно следит за выгрузкой и погрузкой.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Дом учителя
Дом учителя

Мирно и спокойно текла жизнь сестер Синельниковых, гостеприимных и приветливых хозяек районного Дома учителя, расположенного на окраине небольшого городка где-то на границе Московской и Смоленской областей. Но вот грянула война, подошла осень 1941 года. Враг рвется к столице нашей Родины — Москве, и городок становится местом ожесточенных осенне-зимних боев 1941–1942 годов.Герои книги — солдаты и командиры Красной Армии, учителя и школьники, партизаны — люди разных возрастов и профессий, сплотившиеся в едином патриотическом порыве. Большое место в романе занимает тема братства трудящихся разных стран в борьбе за будущее человечества.

Георгий Сергеевич Березко , Георгий Сергеевич Берёзко , Наталья Владимировна Нестерова , Наталья Нестерова

Проза / Проза о войне / Советская классическая проза / Современная русская и зарубежная проза / Военная проза / Легкая проза
Достоевский
Достоевский

"Достоевский таков, какова Россия, со всей ее тьмой и светом. И он - самый большой вклад России в духовную жизнь всего мира". Это слова Н.Бердяева, но с ними согласны и другие исследователи творчества великого писателя, открывшего в душе человека такие бездны добра и зла, каких не могла представить себе вся предшествующая мировая литература. В великих произведениях Достоевского в полной мере отражается его судьба - таинственная смерть отца, годы бедности и духовных исканий, каторга и солдатчина за участие в революционном кружке, трудное восхождение к славе, сделавшей его - как при жизни, так и посмертно - объектом, как восторженных похвал, так и ожесточенных нападок. Подробности жизни писателя, вплоть до самых неизвестных и "неудобных", в полной мере отражены в его новой биографии, принадлежащей перу Людмилы Сараскиной - известного историка литературы, автора пятнадцати книг, посвященных Достоевскому и его современникам.

Альфред Адлер , Леонид Петрович Гроссман , Людмила Ивановна Сараскина , Юлий Исаевич Айхенвальд , Юрий Иванович Селезнёв , Юрий Михайлович Агеев

Биографии и Мемуары / Критика / Литературоведение / Психология и психотерапия / Проза / Документальное