А между тем я усердно дрочила его, от чего он приходил в восторг… Но когда он увидел мерзости, к которым понуждали его дочь, когда он видел руки законченного развратника, блуждавшие по телу, к которому он сам никогда не прикасался, когда он увидел, как эту юную девицу ставят на колени, как ее заставляют открыть рот, как ей вставляют туда огромный член и как извергается в ее рот сперма, он откинулся назад, бранясь и сквернословя, словно какой одержимый, крича, что никогда в жизни он не испытывал такого наслаждения, и оставляя в моих ладонях неопровержимые доказательства этого наслаждения.
Все было сделано, все сказано. Дамы покинули мой дом все в слезах, а воодушевленный супруг и отец нашел, несомненно, способы убедить еще не раз предоставлять ему наслаждаться сценами такого рода: я принимала их у себя шесть лет с лишним и, согласно указаниям, полученным от мужа и отца, провела их через самые разные виды страстей, о которых я вам рассказывала уже.
– Вот они, способы ввергнуть в распутство жену и дочь, – проговорил Кюрваль. – Как будто эти твари годятся для чего-либо другого! Да разве не рождены они для наших наслаждений, разве не должны услаждать нас, как нам будет угодно? У меня было много жен, – продолжал президент, – три или четыре дочери, из которых осталась, благодаренье Богу, лишь Аделаида, которую, насколько я могу судить, е… т в настоящую минуту герцог, но если бы кто-нибудь из них отказался бы от тех распутств, которые я им предписывал, то пусть меня проклянут навеки или, что еще хуже, заставят всю жизнь е… ь только в п… у, если бы я тут же не пристрелил бы эту тварь как собаку.
– Господин президент, – заметил герцог, – а ведь у вас встал. От таких речей вы всегда распаляетесь.
– Встал? – переспросил президент. – Э нет. Но вот я сейчас заставлю малютку Софи покакать и, надеюсь, ее сладенькое дерьмо подействует на меня как следует…
– О, клянусь честью, – произнес он, проглотив здоровенный выползок из гузна девицы, – даже больше, чем я предполагал. Кто из вас, господа, соблаговолит отправиться со мной в будуар?
– Я! – с живостью откликнулся Дюрсе, поднимая Алину, которую он лапал и щупал уже битый час.
И оба развратника, увлекая за собой Огюстину, Фанни, Коломбу и Эбе, Зеламира, Адониса, Гиацинта и Купидона, присоединив к оным Юлию, двух старух, Мартеншу и Шамвиль, Антиноя и Эркюля, скрылись в будуаре. Они вышли оттуда через полчаса с видом триумфаторов, одержавших решительную победу.
– Ну что ж, – произнес Кюрваль, обратясь к Дюкло, – двигайся к развязке, милочка и, если ты сможешь заставить меня снова встать на дыбы, ты станешь свидетельницей чуда, потому что, клянусь, я за эти полчаса выпустил столько соку, сколько не выпускал за год! Хорошо еще…
– Ну будет тебе, – прервал его епископ. – Все равно твои россказни окажутся бледнее рассказов очаровательной Дюкло. Надо бы заставить тебя помолчать, чтобы мы могли слушать нашу несравненную летописицу.
И прекрасная Дюкло завершила свои истории рассказом о следующей страсти.
– Вот теперь, господа, пришло время рассказать вам о страсти маркиза де Месанжа, того самого, которому, вы помните, я сторговала дочку несчастного башмачника; его вместе с женой сгноили в тюрьме, а я вовсю пользовалась его наследством. Но так как страсть господина маркиза пришлось удовлетворять моей любимице Люсиль, то позвольте мне с возможной точностью передать вам ее рассказ, пусть Люсиль говорит моими, так сказать, устами:
«Я явилась к маркизу, – рассказало мне это прелестное создание, – к десяти часам утра. Едва я вошла, все двери за мной заперли, и маркиз с яростью накинулся на меня: «Что тебе здесь нужно, мерзавка? – закричал он. – Да кто тебе позволил беспокоить меня?»
Поскольку вы меня не предупредили, вы легко представите, до какой степени я была ошеломлена таким приемом.
«Ладно, – продолжал маркиз. – Раздевайся. Раз уж я тебя поймал, ты отсюда больше не выйдешь».