Эти самые принципы постоянно стояли в голове, как навешанные, наклеенные на холодильник слова, которые видишь каждый день и они отпечатались в памяти, перед глазами. Ярлыки, правила поведения, сродни правил хорошего тона. Когда детей учат здороваться, благодарить, извиняться и прощаться. Нечто столь обычное, простое, общелюдское. То, что знает каждый человек, что для него столь же обычно, как и мыть руки после туалета. Для неё эти законы выглядели такими себе парящими фразами, возникающими в сознании выжженными, высеченными, выдавленными структурами. Как аксиомы, которые не понятны, но необходимы. Чуждые, странные, ненужные, но важные и необходимые. Кто-то давно впечатал их в сознание, заставив следовать им..
- Только я…
Ей виделась картина, отодвигающая аксиомы человеческой природы. Прекрасная, законченная. И столь же страшная. Этот страх напускала человечность, пробравшаяся под кожу, но что-то куда более значимое уверяло – ложь. Так почему страх не отпускал?
Смерти боятся только люди. Несовершенные, смертные, хрупкие. Но красивые.
Внутри всё бунтовало. То, что считало себя человеком, отвергало истину, признанную чудищем. Вероятно, не шепни голос, она бы удержалась, подавила, не поддалась соблазну.
- Алластар.. – Шепнула, зовя его.
Мужчина вздрогнул от тона, смычок выпал, подарив миру последний звук мелодии, а струна лопнула. Кровавые пятна, одновременно с криком испуга и боли, расползлись по щеке, одежде, прислонённой к ране ладони.
Скрипка простонала когда, упав, стукнулась о пол, словно плаксивая любовница, покинутая и ненужная, жестоко отвергнутая.
- Не бойся. Я заберу тебя. Ты не умрёшь. – Говорила, не понимая и не видя ничего из-за пелены перед глазами. Не замечала ручьев слёз. Лили ли их остатки человечности? Прощались ли, отступая перед правдой, тёмной и страшной, или предчувствовали возвращение?
Он не успел ничего понять, сделать, сказать, а она уже притягивала ближе, словно хотела что-то прошептать. Он хотел пояснить, что ранен, больно, нужна медицинская помощь. Но её это не интересовало. Полностью игнорируя его жалкие попытки отстраниться, возмутиться, что-то объяснить, тянула к себе.
- Алластар.. – Нечеловеческие, страшные глаза должны были его напугать, предостеречь, но внутри что-то затрепетало в ответ, словно ждало. Ждало с того момента, как поселилось внутри, всё время, только этого момента.
Она попробовала совсем немного, лишь лизнула языком открытую рану, сглатывая, но он этого почти не заметил.
Ощущение клетки, липкой паутины, двойственности сознания обострилось как никогда до этого момента. И реальность происходящего, ни капли фальши своих реакций, ввергала в отчаянье. Чувствовать себя послушной игрушкой неприятно.
Занятый переживаниями, отодвинувшими истекающую кровью рассеченную щеку дальше в мыслях, он не сразу осознал, что творит. Но в голове точно что-то перемкнуло, не давая оторваться от шеи, из которой в горло лилось тёплое, живительное, невероятное.
Много…
Вкус…
Сознание раздваивалось.
В одном он – человек, ужасался тому, что вновь не владеет собой и, что хуже того, пьет кровь прямо из шеи, не испытывая отвращения и не прекращая.
Во втором – чудище внутри ликовало, упивалось, испытывало радость и восторг.
А потом всё померкло в агонии, охватившей тело, и, чувствуя обжигающий горячее тело холод пола, он понимал одно – конец. Смерть. Пришла не пулей, не ножом, выстрелом бластера, камнем, копьём дикарей или пытками, не расплавкой мозга, не лекарствами , не ядом и не сумасшествием, не вилкой в глаз и не удавкой. А маленькой девочкой, которой хотел посвятить жизнь.
Быстро. Двадцать семь лет. А сколько дел, убийств, событий… Сколько пережитого. И сколько ещё неизведанного, неиспытанного.
Смерть подкралась незаметно, в лице ангела неземного, и убила его кровью. Своей, той, что ядовита для всего живого. Той, что уже однажды пощадила.
Почему? Надоел? Почему она сделала это?
- Алластар, ты прекрасен. – Улыбалась сквозь слёзы, оглаживала его лицо, запоминая, и всхлипывала, чувствуя настоящие страдания и счастье. Неправильно и страшно. Багряная кровь с серебристыми разводами подсыхала на его губах, уже посиневших. А последние отблески жизни гасли в глазах, вместе с несказанным: «Не плач. Куклы иногда ломаются. И ты найдёшь новую. Обязательно.».
Он не мог ненавидеть. Давно уже понял, кого угодно, но только не её. В сердце жила иррациональная любовь.
Алластар распахнул глаза, чётко видя в опустившейся на город ночи и тьме потолок комнаты своей хозяйки. Хозяйки?
Первый вдох дался тяжело, словно он не мог вспомнить, как это делать. А потом испугался, потому что не дышат только .. мёртвые?
А как же…
Смерть?
Мозг идентифицировал запах. Тяжёлый, давний, затхлый, наполненный.. сладостью и металлом. Страшно?
Он впервые не чувствовал внутреннего разлада. Словно наконец-то всё в порядке. Всё верно. Так, как должно быть. То, к чему всё шло. Даже если это смерть. Некоторым суждено умереть, просто написано так в судьбе, и этого не изменишь. И не освободишься от тяжести, пока смерть не заберёт её.