Металлические стены прогревались днём настолько, что воздуха в камере практически не оставалось. Напарники разделись до трусов, но это не особо помогало спастись от духоты. По очереди они подходили к щели в двери, чтобы глотнуть свежего воздуха, которого свежим можно назвать с большой натяжкой. Вид из «окошка» не говорил им ни о чём. Несколько деревьев, сухая земля и четыре бревна с верёвочной лестницей. Судя по всему блокпост или смотровая башня. Неба разглядеть не удавалось, под каким бы ракурсом они не смотрели.
К ним никто не заходил эти четыре дня, только один раз в день приходили серые глаза и бросали либо обжаренную тыкву, либо несколько картофелин, а так же флягу с грязной водой.
Им хотелось есть.
Им хотелось пить.
Их постоянно клонило в сон от слабости и обезвоживания. Спать днём в жаркой, душной камере невозможно, а ночью она остывала и вместо ожидаемой прохлады металл давал собачий холод. Небольшими урывками Марченко и Фёдоров посменно дремали. А может теряли сознание. К запаху из старого, ржавого ведра, которое использовалось как унитаз они уже принюхались.
— Сколько у нас ещё дней? — тихо спросил Матвей.
— При хорошем раскладе — два. При плохом — три недели.
— Твою мать…
— Ничего-ничего, боец, — улыбнулся сухими губами Егор, — справимся.
Когда на стене появилась девятая чёрточка, дверь камеры отворилась. Солнечный свет озарил вымотанных, схуднувших, бледных оперативников СКВП.
В камеру зашёл спортивный мужчина, лет двадцати восьми, в тельняшке, кожаных штанах и берцовых сапогах, звук которых напарники уже ни с чем никогда не перепутают. Как и серые глаза, которые совершенно не подходили квадратному лицу и сгорбленному носу. Сделав ещё шаг, мужчине в нос бросился застоялый запах пота и отходов, и он сразу же сделал два шага назад.
— Встать! — скомандовал он, — Одеться и на выход.
Оперативники подчинились.
Матвей не был готов к солнечному свету, пусть и отдающим сепией. Он прикрыл глаза рукой, а сквозь яркие вспышки смог разглядеть несколько деревянных домов, аккуратно отделанных железными пластинами. Множество грядок, водонапорную колонку. Где-то вдали даже шумел генератор.
Ещё двое мужчин подошли сзади и заломили им руки. Матвей не понимал зачем, ведь сил сопротивляться у них совершенно не осталось.
На них смотрели люди. Они выглядели немногим лучше самих узников, разве что от них не разило за несколько километров. Смотрели с любопытством. Словно в город приехали иностранцы, внешность которых была слишком нестандартной для здешних мест. Дети на импровизированной детской площадке побросали свои игрушки в песочницу и с открытыми ртами наблюдали за чужаками. Несколько девушек отвернулись, когда их вели мимо неработающего фонтана, который теперь — полуразрушенный круг с обшарпанным дном, но залитый мутной водой, чтобы хоть как-то спасаться от жары.
Их привели к двухэтажному зданию из красного кирпича. Небольшому. Давным-давно это был купеческих дом с множеством комнат, теперь же — главное здание Просветления, о чём говорила вывеска из бумаги, аккуратно обёрнутая в некое подобие пищевой плёнки.
У входа их встретили двое охранников высокого роста с самодельными автоматами наперевес. Матвей узнал одного из них. Он встретил напарников на полянке в чаще леса после схватки с мутантом. Назвал их караванщиками.
Молодой человек с серыми глазами остановился перед входом в здание и повернулся к оперативникам.
— Говорить будете тогда, когда вас спросят. Вопросов не задавать. К Старшему обращаться только «Старче». Всё понятно?
Узники кивнули.
Пройдя недлинный коридор и поднявшись по полуразрушенной лестнице на второй этаж, они оказались в большом зале, окна которого заколочены или разбиты. Редкий свет пробивался через щели фанеры и нетронутые грязные стёкла. Под самым потолком весели три лампочки, которые освещали множество книжных шкафов в которых вместо книг располагались старые газеты. По середине зала стояло кожаное кресло, всё в заплатках и потёртостях.
На нём, как на троне, восседал пожилой мужчина с плохо стриженными белыми волосами до плеч и длинной бородой такого же белого цвета. Он читал газету «Правда» за 1956 год, выпуская иногда клубни дыма от самокрутки. Своим видом Старший напоминал волшебника, который много лет изучал искусство магии в высокой башне, а потрёпанная ряса, каштанового цвета дополняла старца образом пророка.
— Старче, — обратился тихим голосом сероглазый, — прости, что беспокою тебя. Мы привели их.
Из-за газеты выглянули тёмно-синие глаза, тонувшие в круговороте морщин. Он аккуратно сложил газету и передал появившейся из ниоткуда молоденькой девушке. Она положила газету на своё место и так же незаметно исчезла где-то в соседних комнатах.
Старший изучал оперативников. Смотрел на их обезвоженные тела, уставшие глаза. Прищуривался, бросая взгляд то на Матвея, то на Егора. Иногда поправлял седые усы.
— Зачем вы здесь? — спросил он хриплым, словно поношенным от времени, но поставленным голосом.
Марченко посмотрел на сероглазого. Тот кивнул.