Однажды в участок пришли Том с адвокатом, одни из единственных, кто верил Имтизаль, по крайней мере, Том; его адвокат был из тех людей, по которым никогда нельзя понять, что они думают на самом деле. Адвокат сразу бросился Ими в глаза, и он тоже её заметил, хотя она стояла метрах в десяти от него, и кивнул ей с пониманием в знак приветствия, и она кивнула ему, и на какой-то момент ей стало не по себе, холодно, неуютно, как будто она увидела со стороны себя и при этом знала, что не она себя видит, а он её, полностью, насквозь, и ей показалось, что у него такие же глаза, как у неё, и что он сам такой же, как она, но вскоре он уже улыбчиво стал говорить что-то Тому, и она успокоилась и перестала бояться того, что он её понял. Она забыла его уже вечером, но ей стало намного спокойнее, хотя бы на один день.
Потому что в остальные дни спокойствия было не много. Никогда ещё Имтизаль не испытывала столько глухой злости, отчаяния и беспомощности. То, что разрушало её сейчас, сильно отличалось от всей боли, которую ей приходилось пережить прежде. Отличалось тем, что сейчас источник раздражения был материальным, был, казалось бы, доступным для устранения, не вынуждал самокопания и молчаливого смирения, но Имтизаль всё равно ничего не могла сделать и была вынуждена покорно ждать, когда её сознание перестанут подвергать насилию и разводить там хаос беспорядка. Она чувствовала себя изнасилованной. Это было похоже на первый
– Меня удивляет, что в ы не пребываете в депрессии, осознавая, что какой-то психопат убил больше 30 человек, – она немного помолчала и продолжила. – Вы когда-нибудь видели смерть напарника? При мне убили двух полицейских и заложницу. Я должна чувствовать себя героем? Не слишком ли много убийств для того, чтобы говорить горожанам «вы в безопасности»?
Ей уже было всё равно. Она была настолько подавлена, что ещё меньше подвергалась атакам эмоций, чем когда-либо прежде, и эта её монотонная унылая бездушность помогла обмануть детектор лжи. И тем не менее, Имтизаль не чувствовала себя победителем. Она даже теперь, когда её оставили в покое, не испытала ни малейшего облегчения. Всё оставалось так, как и было месяц назад.
Её не просто оставили в покое: в скором времени её повысили до сержанта первого класса. Оуэн через четыре месяца получил звание лейтенанта. Рамирес торжествовал.
В тот же день, когда было закрыто дело, ей звонил Кэмерон и интересовался, помог ли его вклад, Ими снова его поблагодарила, призналась, что не помог, но что она справилась с расследованием. Он был восхищён, когда узнал тонкости, снова намекнул ей о федеральной службе, пригласил навестить их с Каримой, и на этот раз Имтизаль восприняла его беззаботную общительность даже не настолько уныло и нервно, как обычно. Потом началось внутреннее расследование, и Имтизаль предполагала, что Кэмерон нашёл способ помочь ей и отвлечь внимание отдела от её города, её маньяка и её самой. По крайней мере, сама она никогда не поднимала с ним эту тему и даже родителям не говорила о том, что её навещали федеральные криминалисты и психиатры.
Всё оставалось в прошлом, но она по-прежнему испытывала гнетущую неудовлетворённость, смуту и горечь. Она пыталась забыть Мориса Холла, но факт того, что он знал о ней, о Кевине, об агенте Алексе и, главное, о её взаимоотношениях с Рэйнольдом, не давал ей покоя. Её не волновала его система, его расчётливость или что-то ещё. Её волновала собственная безопасность, которую было сложно представить, пока она, Имтизаль, не знала, где и в чём прокололась. Раз узнал Морис, могли узнать и другие. Она утешала себя только тем, что и всех других она так же быстро уберёт с дороги, как и убрала Мориса.
Она почти не видела Рэя всё это время, только мельком и ненадолго, когда он обедал или был вне дома. Когда же в департаменте началась суета, Ими не рисковала выходить на охоту, опасаясь, как бы кто-то в это же время не охотился за ней. Однажды она провела целый час перед сном, метая красивые тёмно-серые ножи с матовой гравировкой и чёрными вставками в уже прилично изрезанную мишень. Ножами теперь заканчивался каждый её день, ножами и начинался. Она с тоской вспоминала Сан Франциско, Артура, лес и снова и снова возвращалась мыслями к Рэйнольду.