– Рутов лично отбирал членов своей театральной студии, устраивал всем желающим непростые вступительные экзамены, прямо как для абитуриентов профильных вузов. Ребята читали басни, стихи, танцевали, пели. И в конце концов собрался хороший коллектив из детей, которые мечтали о сцене. Игорь Николаевич старался относиться ко всем одинаково, а я был его правой рукой. Почему? Мой отец, актер, дружил с Рутовым, тот часто бывал у моих родителей в гостях. Дочери его оказались в нашей школе, потому что там учился я. Они на два года младше меня, но их к тому моменту уже выгнали из нескольких учебных заведений. Игорь Николаевич надеялся, что я сумею притормозить безобразниц, которые пили и веселились, и включить их в свою компанию. Нас волновали театральные премьеры, музыка, живопись, мы целенаправленно шли к своим мечтам. Одни видели себя художниками, другие – музыкантами, третьи – режиссерами.
Константин потянулся к чайнику.
– Платные гимназии тогда уже существовали, но в нашей учили бесплатно. Но были вступительные экзамены, потому что школа – с уклоном в искусство. В первой половине дня все изучали общеобразовательные предметы, а во второй дети делились на группы. Одни занимались с художником, другие шли играть на скрипке или пианино и так далее. Школа состояла из нескольких корпусов, соединенных коридорами. Фактически это был симбиоз из простой, музыкальной, балетной, художественной и театральной школ. Экспериментальная гимназия. Она просуществовала двадцать лет, потом ее закрыли. Я счастлив, что довелось там учиться. Понятно, чьи дети туда в первую очередь попадали?
Вопрос адресовался мне.
– В основном свои, – произнесла я. – Но, наверное, чтобы к руководству не придрались, был процент ребят из обычных семей, из домов, которые находились неподалеку от элитной гимназии.
– Верно, – согласился Гитанов. – Но и из этих детей брали только талантливых. Одной из них была Света Федорова. Отец у нее был дворником, мать – почтальоном. Откуда у дочери абсолютный слух, идеальная музыкальная память и чарующий голос? В школу ее привела соседка по квартире, попросила: «Посмотрите девочку – поет так, что заслушаешься». И малышку сразу взяли.
Константин снял с запястья небольшие четки и начал перебирать их.
– Света младше меня на год, ей совершенно не давались даже азы точных наук. А я был отличником, шел на золотую медаль.
– Попросила Костю помочь Федоровой, – подключилась к рассказу Елизавета Нефедовна. – У родителей, кроме нее, еще дочка была. Или две? Не помню точно. Денег на репетиторов в семье не хватало. Знать бы мне, что из этого выйдет!..
Картинкина посмотрела на Константина. Тот улыбнулся.
– Первая любовь… Не подумайте ничего плохого. Мы просто гуляли по улицам, держась за руки. А в школе делали вид, что никаких отношений у нас нет. Для меня она была красивее всех на свете… У девочки на лбу было родимое пятно. Света один раз сказала: «Вот окончу школу – поступлю в консерваторию! Говорят, студентам разрешают в концертах участвовать, платят за выступления. Заработаю и удалю отметину!» Я возразил: «Не надо! Выглядишь, как царевна!» Она рассмеялась: «Принцесса в рваных туфлях». И тут меня прорвало, я выпалил: «Помнишь, что в сказках написано? Входит в горницу красавица – коса до пояса, а во лбу звезда горит. Вот и у тебя звезда!» Очень хорошо запомнил нашу беседу, потому что больше мы не виделись. Светлана пропала, когда мы окончили десятый класс. Родители увезли меня на все лето в Пицунду, а в сентябре первого числа Света не появилась. Она просто исчезла. Пытался ее найти, ходил домой к девочке. Квартира заперта, никого нет. Наверное, отец мой мог все узнать, но я постеснялся его просить о помощи, не хотел говорить, что влюбился. Искал ее, нашел не одну Светлану Федорову в Москве, встречался с ними, но не она это. Один раз нашел девицу, которая убеждала, что она моя Света, но при личной встрече оказалось, что она соврала.
Глава двадцать пятая