Среди этого всеобщего благополучия станет процветать и сельское хозяйство; деревня узнает счастливую зажиточность; но то, что можно было бы назвать деревенским духом, — простота, экономия, суровая грубость, так прославленные Вергилием в своих Георгиках, — это все повсюду погибнет. Могучие корни городов высосут все жизненные соки деревень, цвет богатства, ума и энергии, чтобы превратить их в роскошь, забавы и пороки; наиболее цветущими деревнями будут те, которые станут доставлять городам вино и масло для их праздников и игр; крупные и средние землевладельцы переедут жить в города, потратят часть своего состояния на постройку терм, организацию спектаклей для народа, раздачи хлеба и масла; городская жизнь будет иметь все большую привлекательность для крестьян из поколения в поколение. Самые отдаленные, самые простые и самые деревенские народы империи будут стараться сделаться индустриальными, как мы сказали бы теперь, народами, усовершенствовать первобытные искусства своих стран, продавать далеко свои продукты, подражать промышленности более богатых народов, особенно ткацкой промышленности;[602]
сами германцы по ту сторону Рейна, воинственные и сварливые германцы, начнут браться за ткацкое ремесло.[603] Рим проведет за пределы своих границ, внутрь германских лесов первые принципы оседлой цивилизации; привычка к роскоши и удовольствиям проникнет в самые глубокие социальные слои, распространится в массе и развратит саму армию; воинский, национальный и политический дух повсюду исчезнет. Римский мир распространит по всей империи даже в самых маленьких деревушках самых отдаленных провинций, даже в среде самых первобытных рас, даже в военных лагерях ту «порчу нравов», которая внушала такой ужас римским традиционалистам, тот дух изнеженности, удовольствия, искусства, новшества, науки, который мы с оптимизмом, может быть, столь же обманчивым, как и пессимизм древних, называем цивилизацией. Этой «порче нравов», этой «цивилизации» и нужно, главным образом, приписать цветущее единство империи в течение двух последующих столетий. Рим привязывал к себе и друг к другу Запад и Восток в продолжение трех столетий потому, что он отдал цивилизованным народам Востока блестящее возрождение городской цивилизации, а варварам Африки и Европы дал впервые отведать ее. Рим господствовал над народными массами не своими законами и легионами, но своими амфитеатрами, гладиаторскими играми, банями, раздачей масла, дешевым хлебом, вином и празднествами. По мере того как массы будут отведывать этой более утонченной и более богатой жизни, они будут привязываться ко всякой власти и всяким учреждениям, которые только позволят им пользоваться ею; и богатые классы, которым будет выгодно сохранить существующий строй, поймут, что нет лучшего средства для укрепления власти, как удовлетворять страсти масс. Император в Риме будет подавать пример всем; и как он в Риме, так богачи в отдаленных городах Азии и Африки будут сохранять в своих руках муниципальную власть, постоянно давая народу праздники и съестные припасы. Галльская аристократия скоро навсегда привяжется к империи, когда привыкнет жить в виллах, подобных италийским виллам, но более обширных и более пышных, сияющих прекрасными греческими и италийскими мраморами, отделанных в столичном стиле и украшенных копиями знаменитых произведений греческой скульптуры.[604] Писатель, пропитанный древней мудростью, будет в состоянии через полвека жаловаться, что в его время у слуг есть серебряные зеркала[605] и что в городских трактирах пьют так много вина; но в период величайшего благополучия главной связующей силой империи будет именно это всеобщее стремление к утонченности, зажиточности и порочности развитой городской цивилизации.Существенные элементы политики Августа. Республиканская республика
14 г. по P.X