– Поехали, хочешь вина? – спросил я.
– Нет, я лучше покурю, – сказал он.
– Кишиневские таксисты, – сказал я.
– Вы еще потом жалуетесь на то, что вас все за нелюдей считают, – сказал я.
– Работа нервная, – сказал он, выкурил пол-косяка, и мы поехали.
– Чувак, а зачем тебе на кладбище с утра? – спросил он.
Я расплатился и сказал:
– Днем я здесь отсыпаюсь.
– Ты вампир, что ли? – спросил он медленно.
– Хуже, – сказал я.
– А хуже это как? – спросил он непонимающе.
– Езжай отсыпаться, – сказал я.
ххх
Иванов, Петров, Сидоров, Михайлов, Лоринков – читал я фамилии героев Бессарабии, павших во время первой Мировой во славу короля Румынии Михая.
По крайней мере, так было написано на их помпезных могилах.
– Вот идиоты, – сплюнул я. – И ни одной молдавской фамилии…
Впрочем, для человека, откосившего от молдавской армии, я плевался чересчур энергично. Да и никого рядом не было, так что можно было не играть. И я сразу забыл про все это.
Аллея героев была у самого входа. Ворота уже были открыты, так что на территорию я попал вполне легко. Что с вином и с утра – мало ли. Случаи разные бывают. Да и охраны на Армянском кладбище, хоть это и самое мажорское кладбище города, попросту нет. Эти молдаване экономят на всем, чем только могут, подумал я. И сэкономил на цветах, купив в киоске при церквушке свечку. Прогулялся к своим могилкам, зажег там свечушку, выдул литр винца, и стал гулять. Но пришел-то я сюда не за этим. Пришел я сюда за золотишком.
Дело, конечно, было вовсе не в жадности.
Просто, когда пьешь четыре месяца, и работы ближайшие полгода-год не предвидится, ты начинаешь не то, чтобы паниковать, но задавать себе вопросы. Ты спрашиваешь себя: что я буду делать, когда деньги кончатся? И чем дольше ты пьешь, тем отчетливее ты понимаешь, что выходить на работу тебе не хочется. Ты говоришь себе: о кей, так что же делать? В молодости я всегда знал, что, – когда деньги кончатся, а сил на то, чтобы заработать новые не будет – остается самоубийство. С возрастом я, как и все старые трусливые ублюдки, начал любить это гнусное времяпровождение в ожидании конца – жизнь. Поэтому я, проезжая случайно мимо кладбища пару недель назад, вдруг понял.
– Да это же Клондайк! – сказал я соседке в автобусе, которая отодвинулась, потому что от меня пахло.
Нет, только спиртным. Я ужасно чистоплотен, купаюсь по три раза в день. Наташа говорит, что это инстинктивное желание отмыть черную – как печная труба внутри – душу. А по мне так, она тупая дешевка. Впрочем, Бог нас рассудит, Бог да третья мировая война. Так или иначе я, когда раздобуду деньжат, просто-напросто пошлю ее и заживу сам, подумал я и успокоился.
Ладно. Кладбище и в самом деле представляло собой Клондайк. Здесь же похоронены чуваки и тетки со всеми их золотыми зубами, крестиками, банкнотами, которые любящие дикари кладут в могилы… А склепы?! Да каждый склеп просто нафарширован деньгами, я думаю! Вот я и решил, что прошвырнусь немного по склепам, да и разживусь золотишком всяким. Особенно много его, подумал я, – отправляясь за винцом в магазине у кладбища, – в старинных склепах. Наверняка же все эти графы, князья да купцы, клали своих мертвецов в землишку не просто так, а в куче драгоценных камней! Это же престиж, гламур, или как оно там у них все называлось лет двести назад?
– Куча золотишка, – сказал я, вновь заходя на кладбище.
– Старые склепы благородных блядь бессарабских семей, – сказал я, устраиваясь на скамеечке в темной аллее могилок девятнадцатого века, куда редко кто заходит.
– Чертовы драгоценности, не нужные покойникам, – сказал я, достав из пакета бутылки.
– Заодно давно пора стать тем, кто я есть, – сказал я, проталкивая пробку в бутылку.
– Свободным человеком, способным сделать что угодно, как угодно и где угодно, – сказал я, хлебнув.
– Хватить пить, вообще-то, – сказал я, с сожалением выпив половину бутылки.
– С другой стороны, – сказал я, допивая бутылку, – сейчас уже поздно рыться в склепах, утро же, сейчас принесут какого-нибудь жмурика, и увидят меня…
– Не пытайся соскочить, – сказал я себе, откупоривая новую.
– Что ты все пьешь и пьешь, – сказал я.
– Словно в тебе губка, – сказал я.
– Ладно, заткнись! – сказал я себе.
– Сейчас сделаем, – сказал я.
Попил еще. Сказал, обращаясь ко всем покойникам этого чертова кладбища:
– Вы мертвецы и мусор.
– А я живой человек.
– Сверхчеловек, – добавил я.
– Я пришел плюнуть на ваши могилы! – сказал я.
– Это будет акт литературы, – сказал я жмурикам.
– Это авангардизм, а я творец, – сказал я.
– Поэтому я пришел плюнуть на ваши могилы, – повторил я.